Любовь как приговор - Татьяна Кравченко Страница 3

«Завтра», – подумал он, и мысль была обжигающе чуждой его обычной целеполагающей воле. Не "завтра продолжу поиски Единственной". Не "завтра разберусь с донесениями кланов". "Завтра я пойду опять туда." Туда. В парк. К той скамейке. Не ради пророчества. Не ради смерти. Ради шанса снова встретить этот взгляд. Ради того, чтобы понять... что?

Он не знал. Знание придет позже. Сейчас было лишь навязчивое эхо: "Ничего" и два бездонных, печальных, янтарных глаза во мраке его бессмертной памяти. И решение, принятое не разумом, а чем-то глубже, древнее, что вдруг зашевелилось в нем после веков спячки. Завтра он вернется. Не за любовью. За разгадкой. За искрой в янтарных глубинах. Начало было не героическим. Оно было мокрым, плачущим и оборванным на слове "Ничего". Но искра – тлела.

Тихий, но отчетливый стук в дверь нарушил тишину. Методичный. Уважительный. Знакомый.

– Войдите, – отозвался Дамьен, не отворачиваясь от окна. Голос звучал ровно, но где-то глубоко внутри шевельнулось раздражение – на вторжение, на необходимость возвращаться к рутине.

Дверь открылась бесшумно. Вошел Мариус.

Он был воплощением вампирской элегантности и эффективности, доведенной до абсолюта за свои пять веков. Внешне – лет тридцать, не больше. Высокий, поджарый, но без той первобытной мощи, что излучал Дамьен. Его движения были экономичными, точными, лишенными малейшей суеты. Черты лица – правильные, почти красивые, но лишенные той завораживающей глубины и древней тяжести, что лежала на лице его повелителя. Светлые, почти платиновые волосы были безупречно уложены. Одежда – безукоризненный темно-серый костюм тончайшей шерсти, белоснежная рубашка, галстук-бабочка цвета воронова крыла. Он выглядел как идеальный управляющий крупнейшей корпорации или личный ассистент непостижимо богатого человека. Что, в общем-то, и было правдой. Только корпорация была кланом, а богатство измерялось веками и властью над тенями.

Его глаза – холодного, прозрачно-голубого оттенка, как осколки арктического льда – мгновенно оценили обстановку: хозяин у окна, нетронутый бокал вина на столике, ощущение напряженной задумчивости в воздухе. Мариус не задавал лишних вопросов. Он был прагматиком до мозга костей. Триста лет бок о бок со своим повелителем в этом бесконечном поиске отточили его до состояния идеального инструмента.

– Господин, – его голос был низким, бархатистым, лишенным акцента и каких-либо заметных эмоций. Чистая информация. – Все подготовлено. Частный рейс в Ванкувер вылетает завтра в 22:15 по местному времени. Экипаж и самолет готовы, документы, транспорт до аэропорта – все подтверждено. Отель в Ванкувере уже ожидает.

Мариус ждал. Он ожидал кивка, короткого "Хорошо, Мариус", может быть, уточняющего вопроса о логистике. Стандартная процедура. Их жизнь за последние столетия была чередой аэропортов, отелей, парков, библиотек, светских раутов – вечный поиск без якоря. Никогда, никогда они не нарушали установленный график без веской, осязаемой причины. "Пару дней" – это был их железный закон, позволяющий охватить максимум территории.

Дамьен медленно повернулся от окна. Его золотые глаза, обычно такие пустые или полные ледяной оценки, сейчас казались… расфокусированными. В них не было привычной власти, было что-то иное – навязчивая мысль, внутренний диалог, который заглушал реальность. Он смотрел на Мариуса, но видел ли? Видел ли безупречный костюм, платиновые волосы, ожидающий взгляд? Или перед ним все еще стоял призрак скамейки, мокрых волос и янтарных глаз, полных ярости и древней печали?

Прошло несколько томительных секунд тишины. Мариус сохранял безупречную выдержку, но малейшая тень недоумения начала скользить в его ледяных глазах. Поведение господина было… нехарактерным.

И тогда Дамьен заговорил. Не резко, не громко. Спокойно, почти задумчиво, как будто констатируя самоочевидный факт, о котором просто забыли упомянуть раньше:

– Мы остаемся.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и нелепые. Как если бы гравитация внезапно исчезла. Мариус буквально замер. Не просто перестал двигаться – вся его безупречная, отточенная поза на мгновение окаменела. Плечи, обычно отведенные назад с достоинством, слегка подались вперед, как от невидимого толчка. Пальцы, лежавшие на планшете, непроизвольно сжали тонкий металлический край. Его лицо - безупречная маска идеального помощника треснула. Брови – всегда под строгим контролем – резко взлетели вверх, почти касаясь линии волос. Глаза, эти холодные голубые льдины, расширились неестественно широко. В них промелькнула целая буря эмоций, абсолютно чуждых его обычной сдержанности: шок (чистейший, первозданный), недоумение (глубокое, почти физическая боль от непонимания), и самое главное – растущая тревога. Это было похоже на то, как если бы фундамент здания, на котором он стоял всю свою долгую жизнь, внезапно рухнул. И без того бледная кожа Мариуса стала абсолютно бескровной, мертвенно-фарфоровой. Капли крови, питающие его, казалось, отхлынули от поверхности.

Когда он наконец заговорил, его обычно бархатистый, контролируемый голос звучал сдавленно, на полтона выше обычного, с едва уловимым дрожанием под вопросом:

– Оста... остаемся, господин?

Он не просто переспросил. Он апеллировал к реальности. Как будто надеясь, что ослышался, что это какая-то странная шутка, которую его древний, циничный повелитель никогда бы не позволил себе.

– Остаемся... здесь? – он добавил, невольно подчеркивая абсурдность. Здесь, в этом ничем не примечательном городе, где не было ни намека на Единственную, ни важных дел клана, ни ничего, что оправдывало бы нарушение священного правила "не более двух суток".

В его расширенных глазах читался немой вопрос: "Почему? Что случилось? Угроза? Проблема с кланом?" Но он не смел озвучить это. Он ждал объяснения, которое, как он интуитивно чувствовал, не впишется ни в одну из рациональных категорий их существования. Весь его вид кричал о сломанном алгоритме, о мире, внезапно сошедшем с привычных рельсов. Его безупречный порядок столкнулся с необъяснимым, личным решением Дамьена, рожденным под дождем у скамейки с плачущей женщиной. И Мариус был совершенно не готов к этому. Его пятисотлетний опыт не содержал инструкций для "остаемся".

Глава 2. Отчаяние. Сомнение и надежда

Солнце, ненавистное, но пока еще не убийственное, заливало парк вялым утренним светом. Дамьен пришел раньше. Гораздо раньше любых разумных предположений. Он стоял в тени того самого вяза, невидимый для утренних бегунов и нянь с колясками, и смотрел на скамейку. Она была пуста. Мокрая от ночного дождя, безликая.

"Глупо," – прошипел рациональный голос где-то в глубине его древнего разума. "Она пришла вчера плакать. Случайность. У нее своя жизнь, работа, проблемы. Она не будет сидеть здесь каждое утро, как памятник своему горю".

Но ноги сами понесли его вперед. Он обошел скамейку, медленно, как следователь на месте преступления. Ничего. Ни забытой вещицы, ни оброненной слезинки, застывшей на дереве. Только влажный