Бывший, которого невозможно заблокировать - Мариэль Сальвия Страница 51

— Соня! — Мира заколотила в дверь уже не сдерживаясь. — Пожалуйста, если ты там, отзовись, Соня! Хоть как-нибудь!

Приморский город,1893 год

Ольга Высоковская, вдова двадцати девяти лет, держала на набережной фотографическое ателье, доставшаяся ей в наследство от мужа-фотографа, и занималась тем, о чём в приличных гостиных говорили, понизив голос, а именнопосмертной светописью.

Живых людей снимали трое коллег по бульвару, то были свадьбы, гимназические выпуски и дамы у нарисованного моря. К Ольге везли других. Или же она сама приезжала со своим ящиком, треногой и магниевой вспышкой в дома, где остановились часы, и делала посмертный портрет. Усаживала, укладывала, поправляла воротнички, вкладывала в неподвижные пальцы цветы. Кто-то должен, отвечала она на поднятые брови. Людям нужно лицо, чтобы помнить. Память без лица осыпается за год.

Ольга не боялась своей работы. Она вообще, по общему мнению, жителей приморского городка, боялась как-то мало и неправильно.

Человека в чёрном Высоковская впервые увидела в доме утонувшего лоцмана, он стоял в углу и молчал, и никто кроме неё его не видел. Пластинка потом вышла испорченной, от того, что в углу проявилась высокая тень. Ольга не выбросила пластинку. Но с тех пор стала внимательнее присматриваться к таким вещам.

Тень появлялась не на каждой съёмке. Но появлялась. Всегда в стороне и всегда прямая.

— Я знаю, что вы здесь, — сказала она однажды вслух, оставшись в чужой гостиной наедине с покойницей и своей треногой. — Вы приходите за ними, а попадаете на мои снимки. Это, между прочим, нарушение, я не давала согласия на присутствие посторонних на съёмке. И они тоже.

Высоковская указала на покойницу.

Тишина в гостиной, казалось, прислушивается к словам фотографа.

— С другой стороны, — Ольга поправила чёрное сукно на ящике, — вы единственный, кто присутствует на моих сеансах, не рыдая и не падая в обморок. Считайте, что я привыкла. Только встаньте левее, вы мне свет не так кладёте.

Из угла, Высоковская была готова поклясться, донеслось что-то похожее на короткий, отвыкший от себя самого смех.

Чёрный человек показался ей через месяц на молу, в час, когда Ольга снимала штормовое небо для собственного удовольствия. Просто стоял в конце мола, там, где секунду назад никого не было. Такой же высокий, в длинном чёрном пальто не по моде и не по сезону, с каким обычно стоял в углах комнат.

— Вы всё-таки решили представиться, — сказала Ольга, потому что молчать было глупо, а бежать поздно и некуда. — Долго же вы собирались.

— Триста лет, — сказал он.

Так это началось в четвёртый раз.

Та осень оказалась самой длинной в его тысячелетии и самой короткой. Смерть приходил на закате, и они шли вдоль остывающего моря, и Ольга рассказывала ему про светопись, что фотография — это ведь буквально письмо светом, и что она, если разобраться, занимается тем же, чем он, только с другой стороны. Она держит границу между «был» и «не был». Смерть слушал.

Сны начались у Ольги на вторую неделю. Чёрная площадь, коридор, зал со свечами, и она, в отличие от прежних, не гнала их и не пугалась. Высоковская принесла ему свои записи снов, разложенные по датам и сказала деловито:

— Либо я схожу с ума по расписанию, либо я вас знаю дольше, чем живу. Рассказывайте мне. Всё.

Впервые за тысячу лет ему не пришлось ждать, прятаться и молчать. Впервые её душа шла к памяти сама, широким уверенным шагом. Ольга была упрямее мастерице и бесстрашнее резчицы, и с каждым вечером она вспоминала всё больше. Слово «Владычица», узор из переплетённых ветвей, огни-звёзды вдоль другой, тысячелетней набережной другого города.

Высоковская достала из ящика все пластинки с тенью, за годы их знакомства их набралось целых двадцать, и ночами, при красном фонаре, печатала с них снимки, накладывая один на другой. Где случайность, изображения разойдутся, но там, где правда, они совпадут и усилятся.

К десятому наложению из мутной мглы на бумаге проступило лицо.

— Вот вы какой на самом деле, — сказала Ольга фотографии. — Ничего. Разберём и это. Дайте только срок.

Срока ей не дали.

— Осталось имя, — сказала она, шутя в конце октября, провожая Смерть у калитки. — Ваше. Оно вертится вот здесь, — она коснулась горла, — я достану его со дна за неделю, помяните моё слово. И тогда посмотрим, кто кого выведет на свет.

Смерть шёл от её дома, впервые за десять веков позволяя себе слово «завтра», и не заметил на другой стороне улицы человека, читающего под фонарём свежую газету. Заметить его было нельзя, бывший Жрец всегда узнавал всё первым, а показывался лишь когда решал сам.

Времени на красивые истории у пришедшего не оставалось, эта женщина вспоминала всё слишком быстро. И тогда Жрец сделал всё грубо и быстро.

Через два дня Ольга Высоковская вышла в море на ялике с молодым помощником, она хотела снимать город с воды для губернского альбома. Необычный для неё заказ, поступил от щедрого анонимного мецената через контору стряпчего. День был тихий, но Ялик нашли лишь к вечеру перевёрнутым в полумиле от берега, при полном штиле, и без единого повреждения. Молодой помощник выплыл. Он рассказывал потом, крестясь, что лодка не черпнула и не налетела, а её будто взяли снизу и вывернули, как выворачивают карман.

Газета «Приморскій листокъ» дала крохотную заметку. Трагическая смерть вдовы фотографа, обстоятельства странны, следствие затруднено, среди попечителей губернского альбома недавно прибывший в город меценат, пожелавший остаться неназванным и на другой день отбывший.

Сто тридцать четыре года спустя пожелтевший разворот этой газеты, оцифрованный провинциальной библиотекой, выпадет в третьем часу ночи на экран ноутбука организатору свадеб по имени Соня, и она стуча по клавишам, добавит его в свою таблицу вместе с датой, городом, всеми обстоятельствами и даже неназванным человеком. Строка сорок вторая. К утру бессонной ночи строк будет пятьдесят одна.

А его имя Ольга достать со дна так и не успела, не хватило времени.

Смерти предстояло ждать следующего раза сто с лишним лет, до города, где пахнет мокрым асфальтом и близким снегом, до мастерской на первом этаже старого доходного дома, до женщины с гипсовой пылью на скуле, которая скажет ангелу: «Ты слишком печальный. Заказчик просил скорбь, а не обречённость».

Но этого он тогда ещё не знал. Смерть стоял на пустом молу, смотрел на ровное, невиновное море, и учился тому, чему смертных учить не надо, что «завтра»