Теплица для попаданки. Ягодка для барина. Часть 2 - Вивьен Ламур Страница 4

— Спасибо, Лизавета Семеновна, но так лучше будет. По крайней мере сегодня. И так забыл, где дом родной, вечно у вас околачивается.

Я чуть замерла: меня редко называли по отчеству. С тех пор, как после того суда я назвала его сама, от нечего делать, чтобы отделить себя от Анастасии Ростовцевой.

Семеновна – из моей прошлой жизни, из того мира, где я была Серебрянской. Здесь, в Каменевке, для всех я просто Лиза, матушка Лиза. И только Анюта иногда, в минуты особенной серьезности, вспоминала про отчество.

— Хорошо, — кивнула я. — Пусть идет домой.

В голосе Анюты не было ни былой робости, ни подобострастия. Простое, спокойное «нет», продиктованное материнской строгостью. Я только кивнула: Анюта теперь сама себе хозяйка. И это было правильно.

— Не вертись, — шепнул Сережа сестре.

— Я не верчусь! — ответила Маша громко, на весь стол. — Это стул вертится!

Аня рассмеялась:

— Какая же ты у нас говорунья. Вся в тетю?

— Вся в себя, — поправила я, улыбаясь. — Папу слушается, только когда хочет.

Николай хмыкнул, но ничего не сказал, только взглянул на дочь с той особенной, почти нежностью, которую ни с чем не спутать.

Первым подали заливное. Анюта внесла большое овальное блюдо и поставила перед Николаем. Он умел нарезать красиво, не нарушая узора.

— Господи, какая красота! — выдохнула Аня. — Это Мавра сделала?

— Мавра, — кивнула я. — Я ее немножко научила... секрету прозрачности.

Заливное и правда получилось на славу. Прозрачное, как слеза. Сквозь желе просвечивали розоватые ломтики судака, кружочки лимона, зелень петрушки, половинки крутых яиц. Все это было выложено с такой аккуратностью, что блюдо больше походило на картину, чем на еду.

— Ты ее научила? — переспросила Аня. — А сама откуда знаешь?

Я сделала вид, что поправляю салфетку.

— Приснилось. Честное слово, приснилось. Какой-то повар во сне показывал.

Николай наклонился ко мне, тихо:

— Опять сны?

Я так же тихо ответила:

— Но вкусно же.

Он усмехнулся и приступил к трапезе.

Аня тоже попробовала. Ее глаза округлились.

— Это восхитительно! У нас в Петербурге в лучших домах такое подают, и то не всегда. А у тебя в деревне, и кухарка – простая баба...

— Мавра не простая, — возразила я. — Она талантливая. Просто раньше никто ей не показывал.

Пока ели заливное, я думала о том, как же трудно каждый раз придумывать отговорки. «Приснилось» — хорошее слово, теплое, почти домашнее. Коля привык. Аня не настаивала. Но когда я слышала свое «приснилось», мне самой становилось неловко. Как будто я врала, даже детям. Хотя дети, кажется, вообще не замечали этих странностей. Для них мама просто знала, как сварить прозрачный бульон и почему картошку надо сажать в определенные дни.

Второе блюдо Анюта внесла с особой торжественностью. На фарфоровом блюде, выложенные по кругу, лежали котлеты. Румяные, золотистые, с хрустящей корочкой. Из каждой торчала куриная косточка, аккуратно очищенная и украшенная бумажной папильоткой: тоже Маврина выдумка, после того как я показала ей картинку из головы.

— А это что за диковина? — спросила Аня, принюхиваясь.

Я замялась. Правильное название вертелось на языке — «по-киевски», — но я вовремя прикусила язык. Ведь в нынешней реальности 1913 года только начинали делать рубленые киевские котлеты, а мой вариант — из цельного филе с маслом внутри — появится в мире позже. Опережать историю на виду у всех не стоило. Даже в такой малости.

— По-каменевски, — сказала я. — Коля их обожает.

— Только осторожно, — предупредил Николай. — Внутри масло горячее. Может брызнуть.

Аня отрезала кусочек, и в тот же миг из котлеты вытекло прозрачное, ароматное масло с зеленью и чесноком. Она охнула, надкусила и зажмурилась.

— Боже мой... Что это? Я в жизни такого не ела. Даже у Кюба в Петербурге...

— Я придумала, — сказала я скромно. — Ну, приснилось опять. Котлета из куриного филе, а внутри масло с зеленью и чесноком. И панировка двойная, чтобы масло не вытекло при жарке.

Аня отложила вилку и посмотрела на меня с таким выражением, от которого мне стало и тепло, и немного неловко.

— Ты настоящая волшебница, — сказала Аня. — Коля, ты знал, на ком женился?

Николай усмехнулся, не поднимая головы от тарелки:

— Знал. Только волшебница еще в навозе копается и овец лечит.

Я пожала плечами:

— Да, волшебницы – мы такие. Все умеем.

Аня хотела что-то спросить, но промолчала. Однако ее глаза стали чуть задумчивее, словно она приглядывалась ко мне заново.

Маша, которая уже успела умять половину своей порции, потянулась к блюду:

— Мама, я хочу еще!

— Только осторожнее, — деловито заметил Сережа, повторяя тон отца. — Надо вилкой проколоть аккуратно, а то вон, вся забрызгалась. Смотри, как папа учил.

И продемонстрировал. И в этом «папа учил» было столько взрослой солидности, что я невольно улыбнулась. Растут дети. Совсем скоро нас обгонят.

Обед подходил к концу. Подали компот из сухофруктов: свои яблоки и груши, высушенные в новой сушильне, чья белая труба виднелась из окна. Аня отпила глоток, задумалась.

— Коля, Лиза, — начала она, и голос ее стал тише, без прежней игривости. — Я не просто так приехала. Мне надо было отвлечься... и предупредить вас.

Николай насторожился:

— О чем?

— В Петербурге очень неспокойно. Все только и говорят, что о Балканах. Что Австрия готовится ударить по Сербии. А за Австрией и Германия. И наши... наши тоже ввяжутся.

Я замерла. Ком застрял в горле. Я знала. Я помнила даты, имена, события. Пусть не все, но самые важные. И каждый раз, когда кто-то произносил такие слова, у меня внутри все сжималось.

Аня продолжала, понизив голос:

— Я слышала разговоры в гостиных, у мужа на приемах... Государь колеблется, но военные уже точат сабли. Говорят, это вопрос нескольких месяцев. Может, даже недель.

Николай отодвинул тарелку. Лицо его стало жестким, каким я его видела редко: только в минуты настоящей тревоги.

— Война? С кем? С Германией? Это же безумие. У нас хозяйство, поля, дети...

— Аня, ты точно уверена? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Спросила, зная правду, но чтобы поддержать разговор. — Или это просто слухи?

— Слухи? — Аня горько усмехнулась. — В прошлом году мы смеялись.