Теплица для попаданки. Ягодка для барина. Часть 2 - Вивьен Ламур Страница 5

«Она даже не представляет, насколько права», — подумала я. И в который раз пожалела, что не могу сказать правду. Не сейчас. Не за обедом. Может, никогда. А если и скажу, поверят ли? Или решат, что я сошла с ума?

Николай провел рукой по лицу, устало, будто сбрасывая невидимую паутину.

— Война – это разорение. Моя мельница, кооператив, все пойдет прахом. А главное, людей заберут. А дети…

Я положила ладонь на его руку:

— Коля, не сейчас. Не при детях.

И тут Маша, которая, как выяснилось, все прекрасно слышала и понимала, вдруг звонко спросила:

— Папа, а война – это страшно?

Сережа выпрямился, важный, как маленький генерал:

— Я пойду защищать маму и Машу. И тетю Аню.

Аня сглотнула, и я увидела, как ее глаза заблестели.

— Дай бог, чтобы не пришлось.

Некоторое время ели молча. Компот давно остыл, ложки стучали о стенки чашек, подбирая распаренные фрукты, и этот звук казался слишком громким в наступившей тишине.

Аня отодвинула от себя пустую посуду.

— Коля, я хочу попросить... Можно я поживу у вас подольше? Не неделю, а.. может, до осени? Или пока...

Николай посмотрел на нее, и в его взгляде не было удивления, только тепло.

— Ты же знаешь, твой дом здесь. Всегда.

— Оставайся, сколько захочешь, — добавила я. — У нас места много. И дети тебя любят. Но Володя... что Володя?

Аня отвела взгляд, теребя край скатерти.

— Володя, как всегда. Ему дела нет. Он, наверное, сейчас в своем клубе, в карты играет, а я.. я устала. Устала притворяться, что у нас семья.

— Если он обижает, скажи, — голос Николая стал жестким. — Я доеду до Петербурга, поговорю по-свойски.

Аня покачала головой:

— Не обижает. Просто... я чувствую, что нужна здесь. Хоть кому-то.

Я взяла ее за руку, сжала.

— Ты нужна. И не «кому-то», а нам. Оставайся. А там видно будет.

Посмотрела в окно, где за стволами яблонь виднелось поле, а за ним – лес, а за лесом –горизонт, за которым уже, возможно, собирались тучи.

— Спасибо, — тихо сказала Аня. — Я вам так благодарна.

— Не за что, — ответил Николай. — Ты дома, Анна.

Я поднялась, чтобы помочь убрать со стола, но Анюта уже ловко собирала тарелки. Дети выпросили еще по чашке компота и теперь сидели, притихшие, уставшие от обильной еды и взрослых разговоров.

— Пойдемте в гостиную, — предложила я. — Там прохладнее.

Николай подал руку Ане, она оперлась, и они пошли первыми. Я задержалась, чтобы взять Машу на руки: малышка уже клевала носом.

— Мам, — спросила она сонно, — а война правда будет?

— Не знаю, милая, — ответила я тихо. — Но мы сделаем все, чтобы ты ее не заметила.

И сама не знала, верю ли в эти слова.

Глава 4. Вечерний разговор

Глава 4. Вечерний разговор

За окном догорал закат: розовый, с красноватым отливом, словно небо наливалось чем-то тревожным, неспокойным. Такой закат бывает перед бурей, подумала я, и от этой мысли внутри кольнуло.

День угасал, и в доме становилось тихо. Аня, уставшая с дороги и после сытного обеда, извинилась и ушла к себе. Дети давно спали: Машенька, набегавшись за день, уснула прямо на руках у Пелагеи, а Сережа, прежде чем закрыть глаза, долго возился в постели, вспоминая, как папа учил его аграрным премудростям.

Я дождалась, когда шаги в коридоре стихли, прислушалась: ни звука. Только сверчки за окном да редкий собачий лай.

— Пора, — шепнула я себе.

Мысль о заводе бередила меня уже не первый месяц, а может, и не первый год. Я вынашивала ее осторожно, как хрупкий росток, который боишься повредить неосторожным прикосновением. Умом я понимала: это не теплица, где можно начать с малого, с нескольких грядок. Завод – это огромная ответственность, это деньги, техника, люди, которым нужно будет платить, которых нужно будет учить. Это риск, который может все поставить под удар.

Но я также видела, сколько добра пропадает, как растут урожаи, как зреет зелень и фрукты, которые не сохранить до зимы. А слухи о войне, и тревога в глазах Ани, и собственное знание, которое я носила в себе, как тяжелый камень, все подталкивало меня к этому разговору. Сегодня, после того как Аня ушла к себе, я поняла: медлить больше нельзя. Или мы решаемся, или потом будем жалеть.

Глубоко вздохнула и пошла к кабинету, тихо постучала и приоткрыла дверь.

— Можно?

Коля поднял голову от бумаг. Он сидел в своем кожаном кресле, под зеленым абажуром лампы, и лицо его казалось усталым, но спокойным. Увидев меня, отложил перо и кивнул.

— Заходи. Что-то случилось?

Я вошла и притворила дверь. В кабинете пахло табаком, старой кожей и чем-то еще давним, уютным. Я села напротив, в удобное кресло, и на секунду замялась.

— Надо поговорить. О деле.

Коля откинулся на спинку, сложил руки на груди.

— О каком?

— О нашей сушильне, — начала я осторожно.

— Ну и что с ней? Она работает, сушит. Ты сама хвалила.

— Да. Работает. Но это только начало. Коля, я думаю, нам пора идти дальше.

Он не перебивал, только смотрел внимательно. Я продолжила, стараясь говорить ровно, без лишней торопливости.

— Урожаи с каждым годом растут. Часть добра пропадает. Особенно зелень, овощи, фрукты. Их не сохранить свежими надолго. А если построить небольшой консервный завод, мы сможем перерабатывать излишки в продукт, который хранится годами и стоит дорого.

— Завод? — Коля нахмурился. — Лиза, ты понимаешь, какие это деньги? Оборудование, люди, помещение...

— Понимаю. И все равно считаю, что нам это нужно.

Я загнула пальцы, перечисляя.

— Первое: зеленый горошек. В столицах его до сих пор подают в лучших ресторанах, а у нас он растет сам собой. Да, мы его сушим, но этого мало. Консервировать – значит продавать зимой втридорога, имея свою, дешевую основу. Второе: сухофрукты. Сушильня уже есть, но можно наладить фасовку и отправлять в города. Третье: тушенка. Мясо свое, скот хороший. Если законсервировать, можно поставлять куда угодно. Хоть в армию.

Последнее я сказала небрежно, как бы между прочим, но внутри все сжалось. Коля, кажется, не заметил.