Верни меня во вчерашний день - Жасмин Литтл Страница 3

Когда я перешла в старшую школу, наши пути больше не пересекались: он избегал меня, а я не искала с ним встреч. И всё же я почему-то всегда слышала его голос или смех вдалеке, и каждый раз это разбивало моё сердце. Я понимала, что Майлз больше никогда не будет моим другом, и это ранило больнее всего.

Однако спустя три года он изменился. Я больше не узнавала его. Когда-то он был добрым и нежным, тем самым мальчиком, который плакал при первом просмотре «Бэмби», а зимой держал меня за руки, чтобы они не мёрзли.

Майлз не мог быть убийцей.

Если бы кто-нибудь рассказал мне, что это совершил он, я бы ни за что не поверила. Я верила в это только потому, что сама стала свидетельницей произошедшего.

Я видела, как он столкнул мою сестру с моста.

Глава 2

Эмма

Наши дни

2 апреля 2025 года

Солнце больше не светит, а если и светит, то я этого как-то не замечаю.

Со дня смерти Мэллори прошёл почти год, и каждое утро для меня одинаково. Я просыпаюсь по будильнику, с трудом поднимаюсь с постели и натягиваю школьную форму: тёмно-синюю клетчатую юбку, белую рубашку на пуговицах, фирменный красный галстук старшей школы Кардейл и пиджак. Затем не спеша иду по коридору к лестнице и замираю, глядя на выцветшее пятно на стене — там раньше висела фотография мамы.

Она висела прямо у окна, и солнечные лучи целовали мамино прекрасное лицо. На той фотографии её улыбка растянулась от уха до уха — такая широкая, что сразу было видно, насколько она искренняя. Мама тогда только выиграла свой первый конкурс красоты, была вся такая молодая и счастливая, так полна жизни. У неё не было ни богатства, ни связей, но по выражению её лица никто не догадался бы об этом. Казалось, что с лентой победительницы на груди она владела целым миром.

Я часто задумывалась о том, что делало её такой счастливой. Мне казалось, если я найду этот тайный ингредиент, то смогу снова вернуть ей ту самую улыбку.

— Я могла бы стать звездой, — повторяла мама, глядя на свой портрет. Её печальные глаза наполнялись влагой, словно сама мысль о несбывшемся причиняла ей острую боль.

Каждый раз, когда она задерживалась у лестницы, Мэллори оттаскивала меня назад, уводя в другую комнату, как будто подглядывать было неправильно, как будто этот момент — секрет, о котором нам знать не положено.

— Почему она так делает? — спросила я однажды у сестры.

— Потому что ей грустно, — ответила она.

Я не понимала, почему мы должны прятаться, но Мэллори настаивала, что мы не можем помочь маме. До сих пор помню, как она прошептала мне на ухо:

— Это мы — причина её грусти.

«Мы — причина её грусти».

Она никогда не хотела быть матерью. Ей суждена была великая судьба, а её заставили взять на себя роль, к которой не лежала душа. Все наши просьбы и мольбы не могли заставить её остаться.

В день, когда мама собирала чемоданы, она выглядела отрешённо, её лицо было непроницаемым. То, что я плакала перед ней и хватала её за руку, пока она шла к машине, не имело значения.

— Пожалуйста, не уезжай, — умоляла я.

Мама стряхнула мою руку:

— Я так больше не могу!

— Пожалуйста. Я стану лучше. Я больше никогда тебя не огорчу, — взмолилась я снова.

Она закатила глаза:

— Прекрати!

Её резкость заставила меня отступить.

— Ты что, не любишь меня?

Я затаила дыхание, ожидая ответа на вопрос, который мучил меня годами.

Мать должна любить своего ребёнка — это общеизвестная истина, но моя, похоже, замечала меня только тогда, когда я вела себя плохо.

Она замялась на мгновение, затем посмотрела мне прямо в глаза и сказала:

— Если ты хотела моей любви, стоило вести себя лучше.

Вот и всё. Это были последние слова, которые мама сказала мне на прощание.

Я вхожу в столовую, где меня ждёт пустой стол, слишком большой для одного человека. На столе лежат маффин и банан, которые папа оставил для меня перед уходом. Я знаю, что он старается, но мне нужен он сам, а не это. Мне не хватает того папы, который заходил в мою комнату сразу после работы, как бы поздно ни было, чтобы почитать сказку на ночь. Того папы, который, несмотря на свою шестидесятичасовую рабочую неделю, нёс меня на плечах, когда мы шли по улице, просто потому, что мои ноги устали.

С самого детства нас с сестрой часто называли «штампованными детьми», поскольку я была её точной копией. У нас были одинаковые тёмно-каштановые волосы и карие глаза. Губы Мэллори были чуть полнее, а обувь — на размер больше, но, стоя рядом, мы выглядели почти как близнецы, и иногда я думаю, не поэтому ли папа теперь на меня даже не смотрит.

Я — постоянное напоминание о том, что Мэллори больше нет, и мне никогда не стать такой, как она, ведь, несмотря на внешнее сходство, на этом наши общие черты заканчивались. Сейчас я уже выпускница, но с трудом продираюсь — почти тону, если честно — сквозь дебри школьной программы, а моя сестра в прошлом году была на пути к тому, чтобы стать лучшей ученицей выпускного класса.

Она точно знала, чего хочет от жизни. Ей приходилось это знать, ведь у неё был чёткий план на всё: с момента пробуждения до отхода ко сну. Мэллори придерживалась строгого распорядка, каждая секунда была на счету, и она ненавидела, когда её отвлекали. Я была для сестры постоянным отвлекающим фактором, поэтому большую часть времени держалась от неё подальше, но теперь не могу отделаться от мысли: если бы я уделяла ей больше внимания, смогла бы спасти её? Смогла бы остановить Майлза?

Подношу стакан с водой к губам, делаю глоток, чтобы подавить подступивший к горлу ком. Пустое место папы за столом ощущается болезненно, как заноза.

Я стараюсь стать лучше: быть спокойнее, умнее. Стараюсь больше не создавать проблем и убеждаю себя, что делаю это ради него. Но правда в том, что я больше не испытываю желания познавать мир. Он не так чудесен, как казалось юной Эмме. Он полон тьмы — боли и страданий, — и как только эта тьма поглощает тебя, нет смысла гнаться за светом. Тьма всегда побеждает. Каждое счастливое воспоминание омрачается реалиями жизни и становится грустным.

Чувствую тяжесть и одиночество.

Иногда