Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей Страница 17

Рассказывал о тренировках, о ребятах. О том, как Серёга научился отжиматься двадцать пять раз подряд, хотя месяц назад не мог пять. О том, как Лёха тягал гантели и кричал, что «бицепсы — оружие массового поражения», и ребята ржали, и от этого смеха во дворе — теплело, хотя ноябрь не собирался сдаваться.

Он рассказывал — и в его голосе появлялось то, чего раньше не было: не радость (до радости — далеко), но — присутствие. Он присутствовал в этих историях. Не наблюдал со стороны, не рапортовал — жил. И когда говорил «Серёга — двадцать пять», в его голосе звучало не «объект достиг показателя», а «мой — двадцать пять, понимаешь?». Мой. Его парень. Его результат. Его — гордость.

О себе — по-прежнему мало. После флешбэка, после того дня, когда он пришёл не по расписанию и сел в моё кресло, и назвал мои глаза в числе пяти вещей, которые видит, и произнёс «и что ты рядом», — после этого между нами возникла зона. Заряженная. Не пустая и не наполненная, а — заминированная: не ходи туда, и я не пойду, и мы оба знаем, что мина есть, и оба делаем вид, что нет.

Я знала, что должна эту зону разминировать. Не взорвать — разминировать. Осторожно, по проводку. Как он сам — тот он, который работал с СВУ и знал, что торопливость убивает.

И я ждала. Неделю. Две. Три. Ждала момента, когда он будет достаточно внутри этого кабинета, достаточно в моём пространстве, чтобы вопрос не стал миной, а стал мостом.

Андрей — между сеансами, мой давний, стабильный. Ноябрь, юбилей, яма — как каждый год. Сидел в кресле, руки — переплетены, и рассказывал, как снова начал видеть лицо Сашки во сне. Сашки, которого нет двадцать два года, но который — приходит каждый ноябрь, молодой, двадцатилетний, в кепке набок, и улыбается, и Андрей просыпается и не может вспомнить — была ли кепка на самом деле, или он её придумал, потому что без кепки — лицо другое, и другое лицо — это другой Сашка, и другой Сашка — это признание, что память врёт, а если память врёт — что остаётся?

Сорок минут. Вдох — четыре, задержка — четыре, выдох — шесть. Стаканы. Кресла. Обнуление.

Момент пришёл на восьмом сеансе.

Глеб рассказывал о Мише. О том, как парень впервые после тренировки остался во дворе — не ушёл в зал, а сел на скамейку. И сидел. И Лёха подкатил, и они молчали, и Миша не убрал наушник, но — не надел обратно тот, который снял на второй неделе. Левый. Всё ещё — без левого. И в этом «без левого» — привыкание. К присутствию. К людям рядом. К тому, что можно слышать мир одним ухом и не умереть от этого.

— Ты для него — важный. Он тебя слышит.

Глеб покачал головой — не отрицание, а несогласие с формулировкой.

— Не слышит. Видит. Я — с одной рукой, и двигаюсь. Он — с двумя, и стоит. Арифметика. Ему не нужен психолог, чтобы сосчитать.

— Ему нужен и психолог, и ты. Одно другого не заменяет.

Он посмотрел на меня — тем взглядом, который я научилась отличать от всех его других: не сканирующий, не оценивающий, а — открытый. На полсекунды. Дверь на цепочке: за ней — свет, но войти — нельзя.

Я перешла к другому — мягко, без шва. Как переходят со скользкой тропы на твёрдую: не объявляя, просто — шаг.

— Глеб, ты сказал — «не привязываюсь». Три недели назад. Помнишь?

— Помню.

— А к тренировкам — привязался?

Пауза. Он посмотрел на свои руки — правая на колене, открытая, с мозолью на основании указательного пальца (перекладина, каждое утро, двенадцать подтягиваний). Левая — в перчатке, неподвижная.

— Это — не привязанность. Это — задача. Виктор Степанович дал задачу, я — выполняю.

— А Миша?

— Что — Миша?

— Ты каждое утро стоишь рядом с ним. Не говоришь, не заставляешь — стоишь. Ждёшь, пока он начнёт. Это — задача? Или привязанность?

Молчание. Долгое. Он смотрел на подоконник — на два кактуса, на фотографию моего отца, на окно, за которым — двор, скамейка, урна, и скамейка — та самая, на которой сегодня утром Миша сидел без наушников.

— Не знаю, — он повернулся ко мне. — Не знаю, Марина. Мне — непривычно не знать. Я привык: задача — решение. Провод — синий или зелёный. Ответ — всегда есть. А здесь — нет.

— Здесь — не минное поле.

— Нет. Здесь — хуже. На минном поле — знаешь правила. Здесь — правил нет.

Я кивнула. Не потому что согласна — потому что он впервые произнёс «не знаю» и не отсёк это как «расход ресурса». Произнёс — и оставил. Как камень на мосту.

— Глеб.

— Да.

— Я хочу спросить. Не про протез. Про перчатку.

Он не двинулся. Но что-то в нём — изменилось, мгновенно, как меняется давление перед грозой. Воздух — тот же, температура — та же, а кожа чувствует: сейчас ударит. Плечи, расслабленные секунду назад, собрались, как канаты перед натяжением. Руки на коленях — сместились чуть внутрь, ближе к телу.

Защита.

— Зачем носишь? Протез выглядит нормально. Силиконовая оболочка — почти кожа. Со стороны — не отличить.

— Чтобы не пугать.

— Кого?

— Людей.

Пауза. Он смотрел на свою левую руку — в перчатке, на колене. И я видела, как скулы — напряглись, заострились, как будто кто-то натянул кожу на лице, и лицо стало — маской. Той маской, которую он надевал в первый день, и которую я не видела уже три недели.

— Ты меня не пугаешь.

— Ты — не люди. Ты — мозгоправ.

Без злости. С той интонацией, которая у него заменяла нежность: ровная, сухая, с лёгким крючком на конце. «Мозгоправ» — не оскорбление. Прозвище. Как «Ветер» у Лёхи — знак, что ты допущен ближе.

— Сегодня я — человек. Не психолог. Сними перчатку.

Тишина.

Не та тишина, которая лежала между нами раньше — нейтральная, безопасная. Эта — звенела. Как натянутая леска, как провод, за который нельзя тянуть.

Он не двигался. Сидел, и смотрел на перчатку, и