Не трогай меня Взорвусь - Анна Грей

Анна Грей

Не трогай меня Взорвусь

ПРОЛОГ.

Два этажа, кирпич, три выхода. Основной — стеклянная дверь с магнитным замком, справа от крыльца — пожарная лестница, решётка откинута, петли ржавые, одна — висит на честном слове. Грузовой — со двора, за углом, рядом с мусорными баками и жестяной пепельницей, полной окурков. Камеры: две на фасаде, одна — муляж, вторая рабочая, но повёрнута на тротуар, слепая зона — полтора метра вдоль стены. Над дверью — табличка, белая, казённая: «Ветеранский центр „Возвращение"». Буквы — крупные, печатные, без завитушек. Кто-то думал, что название должно вселять надежду. Может, кому-то и вселяло.

Я стоял напротив и не мог заставить себя перейти дорогу.

Руки в карманах куртки, левая — в перчатке, правая — без. Ноябрь уже вгрызся в Москву мокрым холодом, который не греет ни шарф, ни бег, ни злость. Злость, впрочем, у меня закончилась где-то между зданием суда и аптекой на Кутузовском, где я купил пластырь, потому что содрал костяшки о стену подъезда и не заметил. Заметил — когда кровь капнула на рукав. Мелочь. В армии за мелочью не следят, в гражданке — тоже, только по другой причине: в армии — не до того, в гражданке — всё равно.

Протокол: войти, представиться, пройти сеанс, уйти. Повторять раз в неделю на протяжении шести месяцев. Условие суда. Не моё решение.

Выполняю.

Светофор мигнул зелёным. Я перешёл дорогу, и ботинки тут же промокли в луже, которую можно было обойти, если бы я смотрел под ноги, а не считал камеры на фасаде. Привычка. Не паранойя. Четыре года гражданской жизни, а тело до сих пор работает по-старому: вошёл в помещение — определи выходы, пересчитай людей, оцени, кто из них может представлять угрозу. В супермаркете это выглядит странно. Продавщица в молочном отделе — не боевик, тележка с йогуртами — не баррикада. Но тело не слышит аргументов. Тело помнит другое.

В ветеранском центре, куда меня сослал районный суд, привычка сканировать — наверное, считается профильным навыком.

Крыльцо. Три ступени, перила — металлические, холодные даже через перчатку. На второй ступени — трещина, залитая цементом, криво, по-хозяйски, как чинят те, кому не до красоты, но есть до дела. Я толкнул дверь, и внутрь хлынуло тепло, густое, обволакивающее, с привкусом хлорки и чего-то мучного — пирожки? Выпечка из столовой? Запах — мирный, бытовой, из тех, которые в зоне боевых действий не существуют, а здесь — встречают у порога, как бабушка, которой ты не звонил три года.

На стенах коридора — фотографии. Не война, не награды, не групповые снимки с бронетехникой на заднем плане. Пейзажи. Горы в рассветной дымке, озеро с камышами, берёзовая роща с туманом по колено. Намеренно. Кто-то здесь знает, что делает: ни одного триггера на квадратный метр. Кто-то здесь — не идиот.

Два балла.

Регистратура — окошко слева, женщина лет пятидесяти, в очках на цепочке, с ручкой за ухом и бутербродом на салфетке, недоеденным. Направление из суда, паспорт, подпись. Всё быстро, без лишних вопросов, без сочувственных взглядов, без «а вы к нам надолго?». Посмотрела на фамилию, на дату, на печать — и выдала пропуск. Профессионально, как на КПП.

Ещё балл: персонал вышколен.

— Второй этаж, кабинет четыре. Марина Викторовна вас ждёт.

Лестница. Широкая, с пологими ступенями — под коляски. Я подумал это машинально и оказался прав: на площадке второго этажа, у перил, стояла сложенная инвалидная коляска. Чья-то. Запасная, или чья-то постоянная, и хозяин сейчас — на сеансе, без колёс, потому что кресло психолога — на том же этаже, что и пандус.

Грамотно.

На стене у лестницы — доска объявлений. Расписание тренировок (пусто — нет инструктора), расписание групповых сеансов, телефон горячей линии, приколотый кнопкой с красной шляпкой. Рядом — детский рисунок: танк, цветы, человечек с автоматом и солнце с лучами, как у ежа. Подписано: «Папа герой. Маша, 6 лет». Рисунок приколот криво, бумага — мятая, но никто не снял. Потому что — Маша. Потому что — папа. Потому что иногда мятая бумага на стене весит больше, чем медаль в коробке.

Кабинет четыре. Дверь — открыта. Не приоткрыта, не распахнута — открыта ровно настолько, чтобы видеть часть комнаты, не заходя. Приглашение без давления. Профессиональный жест, который должен считываться как «тебе не нужно стучать, тебе не нужно просить разрешения, просто войди». Я это считал. Не оценил — считал. Как мину с двумя проводами: синий и зелёный, и оба могут быть правильными, и оба — нет.

Женщина за столом что-то писала. Каштановые волосы, убранные за уши, карие глаза, мягкие черты лица — из тех, которые не запоминаются на фотографии, но запоминаются вживую, потому что лицо — подвижное, и каждая мысль проходит по нему, как рябь по воде. Когда подняла взгляд — улыбнулась. Спокойно, ровно, без той приторной заботы, от которой хочется развернуться и уйти. Не «бедненький вы мой, как же вам тяжело». Просто — здравствуйте, вы пришли, я здесь.

— Глеб Сергеевич? Проходите, пожалуйста.

Вошёл. Кабинет — компактный, чистый, без лишнего. Два кресла, одинаковых, тканевых, мягких — не «врач напротив пациента», а два одинаковых места. Выбирай. Столик между ними, графин с водой, два стакана — стеклянных, не пластиковых. Мелочь, а значит — не мелочь: кто-то решил, что мужчины, которые приходят сюда, заслуживают стеклянного стакана, а не пластикового стаканчика из кулера.

Окно — второй этаж, выход на задний двор, высота — метра четыре, приземление на газон, если прыгать с группировкой — без травм. Зачем мне прыгать из кабинета психолога — вопрос, на который у рационального человека нет ответа. Но тело — не рациональное. Тело составило план эвакуации раньше, чем я сел в кресло.

На подоконнике — кактус в глиняном горшке и фотография в рамке. Мужчина, военная форма, звание — подполковник, улыбается. Фотография не казённая, не парадная — живая: кто-то снял его в момент, когда он не позировал, а смеялся, и морщинки у глаз — глубокие, настоящие, от тех смехов, которые начинаются в животе. На форме — нашивка медицинской службы. Военврач.

Я задержал на ней взгляд. На секунду — не больше. Форма, звание, нашивка, возраст на фото — сорок