Нечисть. Лиходей. Книга 1 - Tony Sart Страница 10

Короб и посох я оставил в опочивальне, дабы не шарахаться в потемках, громыхая поклажей, а потому при себе не было у меня ни трав усмиряющих, ни отваров. Но, как сказал однажды мой друг Молчан, оставшись один против четверых разбойников и разглядывая свой сломанный топор, «справлюсь и руками!».

На миг я задержался у входа, резко выдохнул, собираясь с духом, и с силой толкнул дверь ногой.

Комната, в которой я оказался, была чем-то вроде стряпушечьей. По темным углам угадывались ряды многочисленной утвари. Горшки, кочерги, ухваты. Громадные родовые котлы покоились исполинами под рядами полок. Пузатая закопченная печь развалилась разжиревшей тушей вдоль стены. А в центре…

Овал призрачного, бледного света.

Пара жаровен горят синеватым мертвым огнем. Примерно таким, какой горел в избушке яги и который порой полыхал в пустых глазницах моего спутника. По сторонам от них замерли недвижными темными идолами две девичьи фигуры. Тонкие, стройные.

Видать, дочки Чернавы.

Белесые отсветы пляшут на их неподвижных лицах, придавая им мертвенные оттенки. Но они живы, я чую это.

Перед ними, спиной ко мне, стоит сама купчиха. Бормочет что-то, сует руку в мешок, достает горстью ладонь и бросает на пол. Гневно, беспощадно. Сейчас я чувствую в ней именно злость.

А напротив нее…

Девчушка. Совсем молодая. Может, на лето-два младше тех ее сестриц сводных, что застыли по бокам. Или просто жалкая молящая поза делает ее еще меньше.

Скорчилась на полу, понурила голову русую, косами длинными по половицам стелет, сарафаном легким белым пачкается о сажу да пыль. Ручки бледные, холеные туда-сюда снуют, стараются подобрать, что купчиха-мачеха рассыпает.

– И пока не пересчитаешь все до зернышка, из дому ни шагу! – слышу я окончание наказа Чернавы. И еще успеваю подумать: экое странное мучение выбрала купчиха.

Таким разве что…

Но мысль мою ускользающую обрывает крик Горына:

– Вот и попалась, змея! Прав был купец: изводишь ты с дочками бедняжку Злату. Изгаляешься как можешь от ненависти к несчастной девочке. За порог не выпускаешь, со свету белого изжить хочешь! Вот я тебе!

Купчиха дернулась от испуга, развернулась всем телом, закружив вихрем юбок. Заголосили сестрицы, заверещали. Дрогнуло пламя в жаровнях.

Но я не обращал внимания ни на них, ни на раскрывающую рот в страшном крике мачеху.

Я впился взглядом в хрупкую девичью фигурку в белом сарафане на полу.

Смотрел на шустро, неестественно споро снующие туда-сюда ручки.

Собирают ловкие пальчики маковые зернышки. Складывают в пересчитанную кучку. Проворно. Аж не уследить.

Что-то кричит Горын, в праведном гневе поливая купчиху на чем свет стоит. Верещат истошно бабы. А я как завороженный продолжаю наблюдать за быстро-быстро мельтешащими ладошками.

Смотрю, как молниеносно исчезают беспорядочно рассыпанные семена и так же скоро растет подсчитанная горка.

Сколько их осталось, разбросанных? Сотня? Дюжина? Три?

– Пересчитала, маменька! – раздается девичий звонкий голос, и мне становится холодно. Мертвым тянет от него, землей могильной.

И я вижу, что пол вокруг Златы безупречно пуст.

В то же мгновение девушка поднимает голову, и я могу разглядеть ее. Когда-то красивое, милое личико теперь недвижно. Темные круги обрамляют блеклые глаза с мутными, почти растворяющимися в белках зрачками. Бледная кожа изъедена трупными пятнами. В русых волосах видны комья земли. Кажется, там копошатся личинки и черви-трупари. А то, что я принял за белый сарафан, видится теперь погребальным саваном. Златы давно не было в живых, и то, что сейчас медленно поднималось с пола, вернулось с погоста.

Упырица.

Девица оскалила пасть, демонстрируя ряд кривых острых зубов.

Ухмылялась.

Как же я мог не учуять за волшбой еще и присутствие нежити? Неужто и впрямь старею? Или же так увлекся последние недели поисками спасения Лады, что совсем чуйку потерял? Пройдет мимо верлиока – не замечу?

Череп еще этот. Влез невпопад, прервал обряд.

Выходит, Чернава с дочками ночами обсыпания делают, упырицу пересчетом сдерживают? Оттого на купчихе лица нет, что каждую ночь до рассвета не дают вырваться кровожадной твари. Как там купец говорил? «Рвалась прямо, истосковалась по друзьям». Уж сейчас оно понятно, как истосковалась.

Но теперь-то выяснять было недосуг. Я видел, как тварь подбирается для прыжка, как скрежещут по половицам пальцы, оставляя глубокие борозды. И я рванул вперед.

Ножик сам нырнул ко мне в руку, покидая поясной чехол. Второй же рукой я уже тянулся к мешку, что сжимала купчиха…

И в этот момент упырица прыгнула. От ее визгливого крика мигом заложило уши, в голову ударила боль. Мне очень повезло, что тварь решила напасть сначала на купчиху: выбери она кого-то из сестер, я ни за что не поспел бы.

Но сейчас я несся ей наперерез.

И я опередил тварь.

Рванул на себя мешок с семенами с такой силой, что от жгучей боли Чернава выпустила его почти сразу. Полоснул лезвием под самым низом. Щедро разлетелись зернышки на пол, рассыпаясь в разные стороны.

– Врешь, Злата! – проорал я уже почти в самое лицо напрыгнувшей упырице. – Посмотри, сколько еще хлопот-забот тебе. Не смей матери перечить!

И тут же приложил сверху наговором.

Покойница будто налетела на стену, тяжелым кулем рухнула на половицы, припала всем телом. Вновь зашуршали, заметались девичьи ручки. Те, что еще мгновение назад обдирали дерево половиц и норовили разорвать в клочья мачеху.

Переводя дыхание, я оглядывал место самодельной волшбы. Все были целы. Сидела на полу Чернава, охая и баюкая вывихнутую руку. Тихо плакали в дальнем углу сестрицы, обнимая друг дружку. Виновато молчал на поясе Горын.

У меня под ногами копошилась упырица, как ни в чем не бывало, с увлечением перебирая маковые зернышки. Впереди у нее было много заботы.

– Злата ушла в прошлом году. – Чернава говорила тихо, устало. Иногда она замолкала посреди речи, долго подбирая слова. Так люди, кого мучает бессонница или кто не спал много дней, порой проваливаются в марево, на миг теряют связь с миром. – На зимних праздниках в лес сбежала, говорят, играли с молодчиками. Да и не вернулась. Стали искать, да только на третий день нашли. Задрали волки…

Светало.

Мы сидели на крыльце дома вдвоем с купчихой. Усталая, измученная, не казалась мне она такой гнусной и противной. И корил я себя теперь, что поддался мнению чужому, предвзято смотрел на человека, не разобравшись в сути.

– Таислав горевал сильно, – продолжила она чуть погодя. – Уж мы как носились, как успокаивали. Мне и самой Злата как родная стала, хоть и