Его Сиятельство Вовчик. Часть 4 - Тимур Машуков Страница 4

— Артефакт иллюзий, — пояснил Нахир, видя мой взгляд. — Старый, еще с древних времен. Он скрывает караван.

Он активировал его, и мир вокруг поплыл.

Это было странное чувство — будто воздух сгустился, стал вязким. Звуки приглушились: шаги верблюдов, их сопение, голоса людей — всё стало далеким, нереальным.

Я обернулся и увидел, что следы, которые мы оставляли на песке, исчезают сами собой, будто их заметает невидимая рука.

— Никто не увидит, не услышит, не найдет, — с гордостью сказал Нахир. — Древняя магия. Великая магия.

— Откуда он у тебя? — спросил я, мысленно облизываясь.

Многоразовый артефакт — редчайшая вещь. Вот бы узнать, как он работает.

— От отца. А отцу — от деда. А деду — от прадеда. Так и передается, господин. В нашей семье всегда были караванщики. И всегда был этот камень.

Мы шли в тишине, нарушаемой только приглушенным шорохом песка. Я смотрел на звезды и думал о доме. О магофоне, спрятанном в кольце. О том, сколько времени прошло.

— Давно ты в пустыне, господин? — спросил Нахир.

— Не знаю, — честно ответил я. — Потерял счет. Думал две недели, а кажется прошла целая вечность.

— Это бывает, — кивнул он. — Пустыня забирает время. Она здесь хозяйка.

Он помолчал, потом добавил:

— Но ты не похож на тех, кто просто заблудился. Ты пахнешь магией. Старой, сильной. И смертью.

Я покосился на него. Нахир смотрел вперед, на темные барханы.

— Там, откуда я пришел, было много смерти, — сказал я.

— Я знаю, господин. Я чую такие вещи. Ты убивал. Много. И не людей.

— Откуда знаешь?

— Я старый, господин, — усмехнулся Нахир. — Я видел много магов. Те, кто убивал людей, пахнут иначе. Злее, что ли. А ты пахнешь… чем-то древним. Чем-то, что не должно было ожить. Ты сражался с мертвыми?

— Сражался, — коротко ответил я.

— Тогда я рад, что ты идешь с нами, господин. Сильный воин всегда пригодится любому каравану.

Мы шли дальше. Верблюды мерно покачивались, луна плыла по небу, и время тянулось медленно, как патока.

— Расскажи про пустыню, — попросил я, чтобы скоротать ночь. — Что здесь водится? Чего бояться?

Нахир оживился. Видимо, он любил поговорить, а в караване с молчаливыми погонщиками это удавалось редко.

— О, господин, — начал он. — Пустыня полна чудес и ужасов. Днем она кажется пустой, только песок и солнце. Но ночью… ночью она оживает.

— Например?

— Например, гули. Ты слышал про гулей?

— Мельком.

— Это твари, которые питаются мертвечиной. Но не простой — они ищут свежие могилы, разрывают их, жрут покойников. Иногда нападают на живых, если голодны. Бегают быстро, почти невидимы в темноте. От них спасаются только огнем и сталью. Магия на них действует плохо — они к ней привыкли.

— Интересно, — сказал я. — А еще?

— Еще есть джинны и иблисы, — Нахир понизил голос. — О, это страшные твари, господин. Не те, о которых сказки рассказывают, что исполняют желания. Настоящие джинны — это духи пустыни. Древние, злые. Они могут принять любой облик — человека, зверя, песка, ветра. Могут свести с ума, завести в гиблое место, высосать жизнь. Маги с ними иногда договариваются, но это опасно. Джинны не любят людей. Мы для них — как муравьи.

Я вспомнил битву богов во сне. Джинны были из той же оперы — древние, могущественные, чуждые.

— Ты их видел? — спросил я.

— Нет, господин, и слава богам. Мой дед видел. Он рассказывал, как джинн погнался за их караваном. Трое суток гнался, принимая то облик ветра, то облик шакала, то облик человека без лица. Они отбивались молитвами и амулетами. Дошли не все.

Я кивнул, обдумывая услышанное. Пустыня была не просто пустым местом — она была живой, населенной тварями пострашнее гробничных мумий.

— А сокровища? — спросил я. — Говорят, в пустыне много спрятанных сокровищ.

— Говорят, господин, — Нахир хитро прищурился. — И это правда. Древние города засыпало песком. Целые дворцы, храмы, гробницы. Там, внизу, лежат золото, камни, амулеты, оружие. Но никто не знает точно, где копать. Пустыня ревниво хранит свои тайны.

— Еще я слышал о древних захоронениях, что устраивали в пещерах…

— О, пещеры! — Нахир оживился еще больше. — В горах на западе, говорят, есть пещеры, где спрятаны сокровища древних царей. Целые залы, полные золота. Но туда никто не ходит.

— Почему?

— Потому что пещеры охраняют стражи. Не люди, господин, не гули, даже не джинны. Что-то другое. Древнее. Те, кто пытался войти, не возвращались. Или возвращались безумными.

— Я был в одной гробнице, — сказал я негромко. — Там тоже было много стражи.

Нахир посмотрел на меня с новым уважением.

— И ты вышел, господин?

— Вышел.

— Значит, боги тебя хранят. Или ты сам себе бог.

Я усмехнулся. Бог из меня был так себе — заросший, грязный, в рваной одежде. Нет, так-то я уже приоделся, но вот когда вышел… М-да, не будем о плохом. При российском дворе, если бы я там показался в таком виде, точно бы произвел фурор. Правда, потом дворец пришлось бы проветривать, да откачивать особо впечатлительных дам. Уверен, даже запах мокрого козла рядом со мной сошел бы за изысканный аромат.

— Расскажи про войны, — попросил я. Время тянулось медленно, и мне, успевшему отвыкнуть от человеческой речи, хотелось ее больше слышать. — Здесь воевали?

— О да, господин, — Нахир махнул рукой в темноту. — Вся пустыня — одно большое поле битвы. Тысячи лет люди сражались здесь. С другими людьми, с демонами, с джиннами. Есть места, где песок до сих пор красный от крови, и никто не может даже приблизиться к ним. Где по ночам слышны крики воинов и хохот демонов.

— И кто с кем воевал?

— По-разному, господин. Древние цари воевали за воду, за земли, за власть. Потом пришли захватчики с востока, с запада. Жгли города, убивали людей. А потом — демоны. Самое страшное было, когда из гробниц полезла нечисть. Вот тогда люди объединились. Все — от магов до простых пастухов. Стояли насмерть. И отстояли.

Он замолчал, глядя на звезды.

— Мой прапрадед участвовал в той битве. Говорят, он убил троих демонов, прежде чем пал. Его имя высечено на камне в храме воинов.

— Ты гордишься им, — сказал я.

— Конечно, господин. Он сделал то, что должен. Защитил своих. Это главное.

Я снова подумал о доме. О тех, кого я должен защитить. О том, что если не вернусь скоро, может случиться что-то ужасное. Я не знал, что именно — просто чувство, липкое, тревожное, не отпускало. Моя пропажа наверняка поставила всех на уши, и