Его Сиятельство Вовчик. Часть 4 - Тимур Машуков Страница 5

— А что за стражи у Кара Алхет? — спросил я. — Ты их вообще видел?

Нахир помрачнел.

— Пустынные стражи, господин. Их создали древние маги, чтобы охранять оазис. Они охраняют его снаружи, мы изнутри. Стражи не всегда были стражами. Когда-то это были люди. Лучшие воины своего времени, преданные фараону до смерти. Они поклялись охранять Кара Алхет ценой жизни. И когда пришло время умирать, они не ушли. Маги того времени — великие маги, не чета нынешним — сделали так, что воины остались. Но остались не людьми.

Нахир понизил голос, хотя вокруг никого не было, только мирно бредущие верблюды и сонные погонщики, которые замыкали караван. В центре ехали женщины и дети.

— Их тела истлели, господин. Осталась только суть. То, что делает воина воином — ярость, верность, ненависть к врагам. Это заключили в песок и камень. И теперь стражи — это пустыня. Они везде, где песок, и нигде конкретно.

— Как это понять? — спросил я.

— А вот так, господин. Они могут выйти из любого бархана. Из ветра, из тьмы. У них нет лиц, но они смотрят. У них нет голосов, но они говорят. У них нет мечей, но они убивают.

Он провел рукой по песку, словно гладил что-то живое.

— Зачастую они выглядят как люди в черных балахонах. Но под балахонами — пустота. Только песок, который пересыпается, когда они двигаются. И глаза. У них есть глаза — желтые, светящиеся, без зрачков. Эти глаза видят всё. Даже то, что у тебя в душе, господин.

— И что они делают? Просто стоят?

— Нет, господин. Они спрашивают. Каждого, кто подходит к Кара Алхет, они спрашивают. Вопрос всегда разный. У одного могут спросить про имя матери. У другого — про самый страшный грех. Третьему — про то, зачем он пришел. И если ответ не тот, если дрогнешь, если соврешь, если испугаешься слишком сильно — они забирают.

— Забирают?

— Забирают в песок, господин. Ты просто исчезаешь. И становишься частью пустыни. Говорят, те, кого забрали, иногда кричат по ночам. Ветер доносит их голоса.

Я представил себе это. Желтые глаза в темноте, пустота под балахоном, вопрос, от которого зависит жизнь. Жуть.

— А если ответить правильно?

— Тогда они пропускают, господин. Расступаются, как туман, и ты идешь дальше. Но никто не знает, какой ответ правильный. Он меняется. Стражи чувствуют ложь. Чувствуют страх. Чувствуют зло. Если ты пришел с чистым сердцем и правдой — может, пропустят. А может, и нет.

Он развел руками.

— Такая у них природа, господин. Они не злые и не добрые. Они просто стражи. Их дело — охранять. И они делают это тысячу лет.

— А пробовали с ними драться?

Нахир усмехнулся.

— Пробовали, господин. Много раз. Маги пробовали, воины, целые отряды. Никто не прошел. Против стража бесполезен меч — он разрубит пустоту. Бесполезна магия — стражи часть пустыни, а пустыня древнее любой магии. Их нельзя убить, потому что они уже мертвы. Их нельзя прогнать, потому что они везде.

— И даже ты будешь отвечать перед ними? У тебя же есть доступ, ну, типа по крови и все такое.

— Даже я, исключений нет. Все, кто входят в Кара Алхет, проходят проверку. Ошибусь, и песок поглотит меня, как и моих людей. Они связаны со мной клятвой — умру я, умрут и они.

— Тогда зачем ты таскаешь их за собой? Пусть бы спокойно жили в оазисе.

— Мы… Мы не можем надолго расставаться друг с другом. Это сложно объяснить, господин, просто поверьте. Но и без торговли нам не жить. Да и не могу я долго сидеть на одном месте. Хотя и всегда возвращаюсь обратно, пусть и не надолго.

— Тебе не кажется, что ваша служба… бессмысленна? Уже давно нет прежних династий фараонов, и о вас просто никто не знает.

— Может быть, — кивнул он. — Но мы такими созданы и изменить ничего не можем.

Мы шли дальше. Луна поднялась высоко, звезды мерцали холодным светом. Где-то вдалеке завыл шакал — тоскливо, протяжно.

— Джинны иногда воют так, — заметил Нахир. — Чтобы путников пугать.

— Пугают?

— Иногда. А иногда просто играют. Им скучно, господин. Они живут тысячи лет. Развлечений мало.

Я представил себе древнее существо, которое от скуки пугает людей в пустыне. Грустная картина.

— А ты боишься джиннов? — спросил я.

— Боюсь, господин. Кто не боится — тот глуп или мертв. Но я уважаю их. Они старше нас, сильнее. Мы для них — пыль. Но пыль тоже может быть опасна, если попадет в глаза.

Я усмехнулся. Хорошая метафора.

Караван медленно двигался вперед. Верблюды покачивались, люди молчали, только песок шуршал под ногами. Время тянулось, и я начал клевать носом.

— Отдохни, господин, — сказал Нахир. — Иди к верблюду, поспи в седле. Я разбужу, если что.

— Не упаду?

— Не упадешь. Верблюд идет ровно. Держись за луку.

Я послушался. Подошел к своему рыжему верблюду, кое-как взгромоздился на него, ухватился за что-то торчащее спереди и закрыл глаза.

Верблюд покачивал меня, как в люльке. Мысли текли лениво, сонно. Я думал о доме, о гробнице, о фараоне, о битве богов. Все смешалось в голове в один большой ком.

Сквозь дрему я слышал, как Нахир тихо переговаривается с погонщиками. О чем — не разбирал, слова сливались в монотонный гул.

Потом был провал.

— Господин, — голос Нахира выдернул меня из сна. — Господин, просыпайся. Пришли.

Я открыл глаза. Было все еще темно, но восток начинал светлеть — первые признаки рассвета.

Караван стоял. Впереди, в низине между барханами, темнела зелень. Пальмы, кусты, трава. Маленький оазис, едва заметный в предутренней мгле.

— Это Фаюм, — словно услышал мои мысли Нахир. — Маленький оазис. Здесь мы остановимся на день. До Кара Алхета — один вечерний переход. Завтра будем на месте.

Я сполз с верблюда. Ноги затекли, спина болела, но я был рад, что мы дошли.

Оазис был крошечным. Родник, несколько пальм, пара кустов — и всё. Мы едва поместились. Верблюдов уложили на песке, люди разбили шатры, кто-то уже разводил огонь.

— Отдыхай, господин, — сказал Нахир. — Завтра будет трудный день. Стражи не любят, когда их беспокоят.

Я кивнул, отошел к пальме, сел на песок, прислонившись спиной к стволу.

Завтра. Завтра я буду в закрытом оазисе. Завтра, может быть, смогу позвонить. Если, конечно, там есть сеть. Если магофон оживет. Если меня не убьют стражи.

Слишком много