Рассказы 39. Тени демиургов - Сергей Пономарев Страница 9

Одна беда: Лита мечтала уехать туда, где было бы «лучше». А Поймен никак не мог объяснить ей, что такого места нет.

– Я здесь живу, – ничуть не смутившись, сообщила Лита, – я не подслушиваю, я слышу. А слышу я, что тебе не нравятся наши боги.

Простота и прямота. Как Поймен ценил эти качества в своей женщине! Как здорово они могли задеть тех, кто не привык к самому надежному: простым формам и прямым линиям.

– Поймен делает чудеса, – продолжала Лита, – они нравятся людям. Он богат. Мы богаты. А ты что умеешь?

– Драться, – предупредила Имармени.

– Имармени умеет петь, – вмешался Поймен, – и она поможет мне на следующей ярмарке.

Лита вскинула брови. Имармени собралась что-то возразить, и Поймен торопливо добавил:

– Это через две недели. С меня на это время кров, еда и… Бог. Ведь ты хотела себе одного.

– А с меня? – насторожилась искательница.

– Сыграть богиню.

Губы Поймена тронула улыбка.

– Я научу, – заверил он, приняв молчание гостьи за сомнение.

Искательница вновь приблизилась к богам на продажу.

– И я могу выбрать любого?

Поймен задумался.

– Нет, – решил он, – я сделаю тебе нового.

– Это же долго, – заметила Лита.

«В этом и дело, милая. В этом и дело», – подумал Поймен. И промолчал.

– А это что? – поинтересовалась искательница, приподнимая ветошь, на которой спал Иан.

Поймен не успел остановить ее – искательница уже сняла покров и с детским любопытством разглядывала панно.

– Это шедевр Поймена, – протянула Лита.

Искатель чувствовал ее сарказм.

Что ей панно? Когда он только привел ее в этот дом, она называла его работу то помпоном, то попоной, а он смеялся. Его никогда не задевало, что Лите неинтересно его творчество. Ее любимой картиной всегда было зеркало с собственным отражением; такую ли женщину за это осуждать?

– Это работа, которую я не могу закончить, – признался он.

– Но однажды Поймен закончит, и мы уедем, – улыбнулась Лита.

Пальцы Имармени скользили по поверхности мозаики, едва касаясь ее фрагментов. На полотне шириной в метр и длиной метра в два соседствовали плотно пригнанные друг к дружке детали самых разных цветов и фактур: куски красного кирпича и темно-синего кафеля, фрагмент оконной рамы, белый пластик и что-то черное, глянцевое; бамбуковая палочка, серый пластилин, осколок блюдца…

– Что они означают? – тихо спросила Имармени.

– Не слишком ли много вопросов для одного дня? – вздохнул Поймен. Он подхватил с пола ветошь и снова прикрыл панно. – И не пора ли обедать?

За столом Поймен ответил на все вопросы Литы, включая самую коварную повестку дня: «где будет спать гостья» и «что будет есть ее огромная собака». А затем посвятил все внимание чечевице с консервированной свининой и предоставил слово хозяйке.

Та с упоением рассказывала о себе; затем, почти так же долго и подробно, о своем возлюбленном: умения Поймена, подвиги Поймена, добродетели Поймена. Искатель заметил, как гостья улыбается, поглядывая на него, расцветшего от слыханной сотни раз похвалы.

Ему почему-то стало стыдно.

* * *

Новая луна была похожа на монету, почерневшую от времени – такую древнюю, что небесный мастер стирал тень веков бережно, начиная с самого краешка.

Луна росла, и с ней – ожидания Поймена от грядущей ярмарки.

Дни напролет искатель торчал в мастерской, заканчивая работу над новыми богами, латая шкурки старых – и пытаясь сделать богиню из обыкновеннейшей женщины.

В дело пошли лучшие находки. Из серебристой проволоки, линз и зеркал Поймен сделал венец с «ловушкой для солнца», который так сиял на свету, что затмевал саму Имармени. Пришлось экспериментировать с солнечной пылью, которую Поймен берег для богов, задуманных ослепительно-золотыми. Изукрашенная ею, Имармени сияла с головы до ног. Но теперь не хватало цветов.

И Поймен звал в мастерскую Агапи, юную травницу, смешливую и добрую. Когда она случайно пересекалась с Агатоном, приходившим в гости к Поймену, тот краснел, как мак; Агапи дарила ему колокольчики. Венец Имармени она украсила овсяными колосьями и белыми цветами. Искательница раздражалась, когда Поймен возился с ней, как с куклой, но Агапи успокаивала ее.

Вечерами Поймен объяснял Имармени, как двигаться, как реагировать на посетителей и смотреть на тех, кто будет интересоваться ею. После первого же такого вечера Имармени заявила, что устала быть «статуей», и попросила разрешения разместить в мастерской Поймена ее собственные находки. Поймен великодушно разрешил, и с тех пор утренние часы искательница проводила у окна мастерской: здесь из ее стекол, крючков и зеркал вскоре выросла целая конструкция. «Разбитое сердце» Имармени рассыпало блики по всей мастерской. Разбирая свои «сорочьи радости», Имармени тихонько напевала.

Слушая ее, Поймен чувствовал: все получится.

* * *

Недоверчиво косились, проходя мимо, добросовестные покупатели, пришедшие на ярмарку за «простым». Хитро щурились, склоняясь над прилавками, скупщики всяческого добра. Воришки, как водится, прятали глаза.

Сидя меж клеток с богами и божками, женщина в ослепительном венце умудрялась оставаться незаметной. То и дело трогала цепочку на шее, будто нащупывала ненадежное звено, чтоб тайком разомкнуть его.

По пути на рынок она выспрашивала, сможет ли найти здесь других искателей, но, подъезжая к торжищу, Поймен накинул ей на шею эту цепочку. «Чисто символически. Чтобы они знали, чья ты», – пояснил он.

Но теперь ее не занимали ни чужие находки, ни изысканная магия умельцев, ни запахи пряностей. Она боялась.

Поймен чувствовал страх Имармени, даже когда поворачивался к ней спиной, чтоб подойти к прилавку и перекинуться словом с каким-нибудь редким ценителем «непростого».

Ярмарку проводили на многоярусных руинах огромного амфитеатра. Что здесь было раньше, почти никто не знал. «Непростое» – например, никому не нужные книги, помогавшие вспомнить названия древних театров и стадионов, карты, изображавшие утраченный мир разноцветным, почти веселым, или чудеса, которые могли позволить себе только богачи, – меняли на верхних ярусах. «Простое» – на нижних. Чем ниже, тем проще. В самом низу, на «арене», торговали снедью.

Поймена угораздило выбрать место напротив другого торговца «богинями» – правда, другого толка. В шатре, принадлежавшем чернокожему толстяку, ждали своих покупателей три девушки.

Поначалу Имармени глазела на толстого торговца с таким отвращением, что Поймену пришлось попросить ее скрыть свои благородные чувства. Она скрыла, и тотчас обаяние, которое должно было принести Поймену удачу, угасло вместе с ее искренностью. Имармени молчала.

Люди, которые могли позволить себе его товар, проходили мимо.

– Я услышу тебя сегодня? – тихо спросил Поймен, склоняясь к «богине».

Та молчала.

Торжище гудело, как