Чайная «Лунный серп» - Стейси Сивински Страница 18

Беатрикс замерла, когда с ее щеки скатилась слеза и упала на страницу. Бумага увлажнилась, слова закружились, а затем исчезли в капле, будто кто-то выдернул пробку из стока. Она отчаянно пролистывала дневник в надежде увидеть, что слова просочились на другие страницы, но все они оказались пусты.

Откинувшись на спинку стула, Беатрикс позволила себе насладиться тем, что успела прочесть, и приятным чувством оттого, что мать ею гордилась. Одним из самых больших сожалений девушки оставалось то, что она начала писать только после смерти родителей. Будучи ребенком, она проводила бесчисленное количество часов, свернувшись в уголке чердака с книгой в руках, и хотя она чувствовала, что чтение чужих историй помогает ей построить что-то важное, Беатрикс не поняла, что именно, пока родители не ушли. И теперь мать и отец никогда не узнают, что их дочь наконец осознала – ей есть что сказать.

Ее рука снова нырнула в карман, вытащив письмо и развернув его рядом с пустым дневником.

Ее мать не хотела, чтобы Беатрикс чего-то ждала. В этом она была уверена.

Не колеблясь больше ни минуты, Беатрикс вытащила чистый лист бумаги и начала писать письмо, адресованное «Донохью & Компании».

* * *

Двумя этажами выше Вайолет, откидывая выбившиеся пряди волос, бродила среди разбросанных по чердаку затерянных сокровищ. Дом пытался заманить ее обратно на кухню и разжег огонь в очаге, разливая по коридору ароматы карамельного попкорна, но все его усилия были напрасны.

Когда Энн была встревожена, ей удавалось успокоиться обжигающим чаем и разговором с сестрами. К концу разговора все узлы, завязавшиеся в ее груди, распускались, и она могла двигаться дальше. А Беатрикс никогда не могла выразить словами то, что ее беспокоило, но после пары часов, проведенных с блокнотом и пером в руке, ее плечи обычно расслаблялись, а печаль отчасти исчезала из ее сердца.

Но Вайолет была человеком действия, и ей никогда не удавалось разобраться с собственными чувствами без сожженного с краев пирога или разбившейся вдребезги чашки. Стены, казалось, смыкались вокруг Вайолет, если она слишком надолго задерживалась в одной комнате, и хотя дом делал все возможное, чтобы угодить ей, втайне от сестер добавляя то тут, то там пару-тройку сантиметров, казалось, этого было недостаточно, чтобы сдержать ее.

– Медузовы кудри! – выругалась Вайолет, пытаясь вытащить стопку бархатных занавесок из горы разных диковинок, сваленных до самых стропил. Вся груда вещей обрушилась на пол. Большинство людей начали бы сверху и дошли бы до самого низа, но Вайолет была склонна залезать в эпицентр беспорядка и смотреть, что из этого выйдет.

Отступив на шаг, чтобы не попасть под обвал, Вайолет зацепилась ботинком за ножку детской колыбели и рухнула на пол. Мгновение она полежала, пытаясь понять, не получила ли какая-то часть ее тела серьезных повреждений, а затем повернула голову налево и заметила вспышку красных и белых полос в глубине разворошенной горы.

Отпихивая фарфоровых кукол и книги с картинками, Вайолет наконец раскопала предмет, погребенный под истрепанными останками ее детства, – карусель, которая очаровала их в тот волшебный вечер много лет назад. Забавно, что она только-только вспоминала ее впервые за долгое время, а теперь так неожиданно на нее наткнулась.

Не в силах сдержаться, Вайолет повернула ключ механизма и подождала, пока лошади поскачут галопом по стропилам, как делали это прежде. Но те, прикрепленные к своим позолоченным столбам, не сдвинулись с места.

Судя по всему, они лишились своей магии.

Вайолет грубо отбросила карусель на верхушку груды вещей на сундуке и принялась произносить заклинание за заклинанием в попытках заставить лошадей полететь, а себя – вспомнить, как звучал смех родителей, сливающийся в одно целое. Этот звук растворился в ее памяти, и теперь ей отчаянно нужно было вернуть его.

Наконец Вайолет сдалась и скинула игрушку с сундука, и звоночки и колокольчики, ударившись об пол, спели ржавую песню.

Уже не в первый раз Вайолет поняла, как зла она была. Сильно, так сильно зла и разочарована в своей матери за то, что та знала, чем все закончится, и все равно выбрала путь страданий. Клара взлелеяла мысль о том, что любить их отца будет так же легко, как вдыхать свежий весенний воздух после затянувшейся зимы, но она знала, что, выбрав его, выбрала свою смерть и после себя она оставит трех дочерей, которым придется собирать осколки прошлого.

История любви их родителей всегда приобретала идеалистический оттенок, когда Энн и Беатрикс предавались воспоминаниям о прошлом, но для Вайолет все было иначе. Она никак не могла принять, что любовь всегда перевешивала боль утраты, и это мешало ей наслаждаться воспоминаниями об аромате маминого парфюма или о том, как она держала Клару за руку, когда та пела дочерям колыбельную.

Внезапно в мысли Вайолет вторглась радостная мелодия, и она повернулась к выходившему в сад слуховому окну.

Та же музыка играла, когда карусель приходила в движение, но сейчас она исходила не от игрушки.

Поддавшись любопытству, Вайолет поднялась на ноги и шагнула к окну, открыла створку и высунула голову в ночь. Песня зазвучала громче, ее чистые и ясные ноты, подобно полуночному ветерку, трепали ее по щеке. И в этой музыке она расслышала странный фоновый гул, какой-то неясный звук, который выбивался из общей гармонии.

Сделав глубокий вдох, Вайолет уловила запах теплых яблок и опилок.

И затем вспомнила о цирке. Вновь образы укротителей львов и танцоров с лентами заполнили ее сознание, вытесняя мрачную горечь и заменяя ее вспышками ярких цветов. Шатер раскинулся всего в нескольких минутах пути от лавки, а сейчас было так поздно, что Вайолет никто и не хватится.

Но как она могла задуматься о походе на представление в такой момент?

Возвращая свое внимание к вороху вещей на чердаке, который еще предстояло разобрать, Вайолет вздохнула и со щелчком закрыла окно. Она не собиралась искать отвлечения за стенами «Лунного серпа», когда столь многое и так отвлекало ее здесь, внутри этого дома.

Но позже той ночью, когда Вайолет довела себя до состояния блаженного изнеможения и свалилась спать на давно забытый в углу чердака матрас, ее сны были пронизаны запахом опилок и знакомой непрерывной мелодией.

* * *

А в семейной гостиной Энн не сводила взгляда со своей пустой чашки,