Двери больше не нужны - Екатерина Соболь Страница 43

– Как ты понимаешь, Паша от этих мыслей почувствовал облегчение, – меланхолично произнесла Белла. – Он же худший пессимист в мире! Пятнадцать лет твердил, что с нашим городом что-то не так и мы все то ли уже умерли, то ли вот-вот умрем.

– Ясно видеть крушение лучше, чем медленно угасать, еще и не понимая, что происходит. Ничего нет хуже неизвестности, – заявил Павел Сергеевич, и я почувствовала к нему острую, почти дочернюю благодарность.

Он мог бы возненавидеть меня за то, что я сделала с этим зданием, с этим городом, со всем, за что он отвечает. Но, похоже, Павел Сергеевич так привык ждать от жизни худшего, что, когда худшее произошло, принял это с королевским достоинством.

– Если я что-то могу для вас сделать, клянусь, я сделаю, – с жаром выпалила я. – Но что?

– Это вы нам скажите. Новых дверей не было со вчерашнего дня, но та по-прежнему открыта, и там какая-то… Жуткая, расползающаяся дыра. Радиостанция обозвала ее «прорехой». Люди в панике, многие ночью пытались уехать и впервые в жизни поняли, что уехать отсюда невозможно. Худший день в истории города.

– И правда, если бы у папы был вертолет, он бы уже им воспользовался. Город для него – ферма артефактов, – задумчиво протянула я. – Он не стал бы ее губить окончательно. Снова соврал.

– Если уж кому-то надо поверить, мы верим тебе, – сказала Белла. – Да, ты вчера очень нас напугала, но…

– Тут ничего не изменилось, – быстро вставил Вадик. – Когда я представляю, что все из-за тебя, хочется в глотку тебе вцепиться, вот только ты же за такое, наверное, в пыль сотрешь.

– …Но мы ничем не лучше, – повысила голос Белла. – Молчали, пока Гудвин резал Антона. Предали тебя, хотя знали, сколько хорошего ты сделала. Если бы мы сразу отказались его слушать, он бы тебя не довел, и всего этого не случилось бы. Стража – островок порядка среди хаоса. Мы забыли про это, вот и расплачиваемся. Таня, ты можешь на нас рассчитывать.

– Отвезите меня к той двери, – сказала я и натянула подсохшее с вечера пальто. – Может, там пойму, что делать.

Мы уже шли к выходу, когда Антон заворочался, будто почувствовал: что-то вокруг пришло в движение.

– Лучше? – ласково спросила я, сев рядом.

Антон уверенно кивнул, но я сразу поняла: врет. Я дочь лжеца, меня не проведешь. Он был бледный, глаза лихорадочно блестели. А что, если на него так влияет близость к поврежденным точкам города? Может, он их особенно чутко ощущает? А ведь этот зал, хоть в нем на первый взгляд и штукатурка не треснула, вчера тоже пострадал. Я коротко поцеловала Антона в губы, отошла к Вадику и шепотом сказала:

– Забери его домой. К нему, к вам, куда угодно. Если надо – подерись, но не подпускай к местам, где вчера были двери. И к Страже тоже.

Вадик кивнул и направился к дивану. Мне вслед донеслось его ворчание: «Так, а ну вставай» – и хриплый голос Антона, зовущий меня по имени. Потом мы с Беллой и Павлом Сергеевичем вышли на лестницу. Оглядываться я себе запретила.

Глава 10

Темный город

Был блаженной моей колыбелью

темный город у грозной реки.

Анна Ахматова

Мы вышли из машины на безопасном расстоянии от двери, и даже отсюда было ясно: дар Антона тут не помог бы, как и жвачки Вадика. Воды поблизости не наблюдалось, дождь закончился еще вчера, было серенькое осеннее утро. Причем здесь оно было сереньким в буквальном смысле.

Квартал, по которому мы ехали, не пострадал, если не считать паникующих людей на улицах. Они рассовывали свой скарб по багажникам старых машин, куда-то торопливо шли, одна женщина просто стояла посреди улицы и рыдала, прижимая к себе маленькую собаку. Та виляла хвостом, тревожно навострив черные уши. А вот место, где мы оказались, было совершенно лишено красок, да и вообще от него мало что осталось. И все равно я его узнала.

Это был один из фасадов здания, которое называли Никольскими рядами: огромный, на целый квартал, старинный рынок, весь первый этаж – просторная аркада. Когда-то я закрыла здесь дверь, за которую Клан пытался выкинуть прохожего. Я помнила, что рядом с этим рынком есть пересечение то ли рек, то ли каналов, но мы сейчас были от них далеко, вряд ли Антон в его-то состоянии дотащил бы сюда воду. Фасад я помнила бледно-желтым – сейчас то, что от него осталось, было серым. Из машины мы вышли поодаль, пешком добрались до разлома и остановились у его края. Он шел широкой линией, разрезая прекрасное здание пополам.

Дверь была на уровне крыши – тут бы и раздвижная пожарная лестница не помогла. Вокруг во все стороны тянулось много метров пустоты, далеко внизу – земля и обломки, вдалеке, по бокам – остатки здания. Дверь сияла синим, как драгоценный камень, который сам взорвал вокруг себя сейф.

Зрелище было пугающее, но я твердо велела себе сосредоточиться на том, о чем много думала долгой ночью, ощущая рядом мерно дышащее тело Антона. И бешеные двери, и прореху в Страже создала я: какая-то часть меня, которую я изгоняю, презираю и пытаюсь скрыть даже от себя. Но я же создала в этой фантазии все прекрасное и доброе, что сейчас хотела защитить: улицы, людей, артефакты.

Вспомнить забытое я смогла, когда почувствовала себя сразу всеми своими версиями – вдруг поможет и теперь? И я смотрела, не отводя глаз, на дело рук своих. Разлом продолжал осыпаться мне под ноги, и я сделала несколько шагов назад. Если прислушаться, вокруг можно было различить слабый гул голосов. Сегодня воскресенье, жители настоящего Петербурга гуляют по нарядной улице и понятия не имеют, что творится у нас на том же самом месте.

Я вытянула вперед руку, пытаясь коснуться двери через огромное расстояние, которое нас разделяло. «Мы не враги, – подумала я. – Все, что есть в этом мире – часть меня. Это все я. И дверь – тоже». Белла и Павел стояли за моей спиной неподвижно, как статуи. Я думала, никто и никогда не будет добр ко мне, потому что однажды я подвела папу, он ушел из-за меня, но сейчас, здесь… Ко мне были не просто добры – мне