Соната Ужа - Ника Дмитриевна Ракитина Страница 4

Вот только девушки не видно было в толпе. Сколько там платков, намиток, веночков, шалей — в глазах рябит! И на этой было что-то неприметное. А вот девица упала, и горят, пламенеют на солнце волосы цвета меда. И как свалиться-то ухитрилась в такой давке? Словно нарочно для нее место расчищали!

Распластались руки — бледные кисти торчат из длинных коричневых рукавов. Приподнимают темное платье вострые коленки. Раскинулись в стороны четыре растрепанные косы без косников. Простоволосой быть грех, простоволосые — шлюхи! Но как же хочется всем взглянуть!

— Барышне плохо! Барышня упала!!!

Только на миг все взгляды приковало к ней. Но и мига хватило. А Агле сверху успела заметить, как мелькнуло серебряной рыбкой, брызнуло лиловым цветом в глаза брошенное белобрысым нобилем на помост кольцо.

Юрген поймал.

Волна власти всколыхнула площадь. Заставила пригнуться, застонать. Кровь пошла у многих из носа и ушей. Накрыло головной болью. Скрутило руки и ноги. Стражники роняли оружие и матерились. Привстав, застыли судьи, ровно соляные столпы.

Артефакт щедро отдавал Юргену свою силу.

И вот уже не избитый скованный человек стоит на помосте, дожидаясь суда неправедного. Стряхнув кандалы, сползает с помоста огромный черный уж в золотой короне.

Толпа шарахнулась!

Прежде других улепетывали судьи! С криком, которым верещит перед смертью колотая свинья, щемились они в дверь колокольни. Пихали, роняли друг друга. Застревали пробкой в бутылке. Сопели, отпихивались. Гул пошел по внутренней лестнице. Наверху отозвались, будто хихикая, колокола.

Крича, пригибаясь, как под градом, метались стражники. Вельможный глава судилища застыл, покачнувшись на кресле-троне.

Уж тек, свиваясь кольцами на брусчатке, в сторону реки. И тогда Гражина вырвала из-под мешка пистолет. Оружие было тяжело для женской руки, она держала обеими. Лязгнуло колесцо.

Агле хотелось крикнуть — и не моглось. Точно закупорило горло. Она и так-то была едва жива.

Пуля чиркнула, заставив брызнуть крошевом каменную мостовую, задев ужиную шкуру. Побежала кровь.

Уж дернулся, но не остановился.

Гражина зарычала и швырнула в ужа пистолет. Не попала — и кинулась следом, наклонившись вперед, на ходу поддергивая мешок.

Агле хотелось зажмуриться и ничего не видеть. Руки и ноги стали ватными, горло сдавило, грудь ходила ходуном, и внутри заполошно билось о ребра сердце.

Глава суда пытался выбраться из кресла, упираясь в каменные подлокотники руками. И орал на стражников. Драгоценный плащ зацепился за фигурную спинку, мешая встать. Служку, что поспешил на помощь, судья ударил в лицо плечом. Бедняга заверещал, хватаясь за глаз. Гражина впереди споткнулась о брошенный протазан, запнулась за свой мешок и все-таки упала. И с яростным визгом ползла, тянулась за ужом.

Не будь Агле так худо да не перекрой судейские лестницу и двери, она уже бежала бы по площади, чтобы заслонить Юргена, дать ему мгновения, нужные, чтобы спастись. Как бежал сейчас наперерез погоне светловолосый нобиль. А за ним телепалась, вися на руке, рыжая девица, вовсе не казавшаяся сейчас ни больной, ни томной. Или это белобрысый волок ее, крепко, до синяков, ухватив за запястье?

Уж упал в воду, разбрасывая брызги, и нырнул.

Драки не случилось. Белобрысый оскользнулся на ужиной крови, упал. На него накинулись сверху. Несколько раз он еще показался из кучи-малы. Взмахнул кинжалом, раня кого-то из стражников. Прокричал:

— Майка, беги-и!!!

И окончательно исчез под грузом дерущихся. Что там было дальше и как, Агле не досмотрела. Свалилась в серое беспамятство, где ползла наверх по горе, а навстречу ей, раня светлую шкуру о колючий гребень, стремился уж в золотой короне. И голоса из гримуара шептали: "Быть посему..."

Глава 3

1492 год, май. Састина

Ночная гроза с яростными молниями, которую Агле пересидела, вжавшись в стену, дрожа от страха и возбуждения, перетекла в серенький дождик. Он плюхал и пришепетывал. И девушка, свернувшись клубочком, понемногу согрелась и уснула под его мирное шепелявое бормотание. А проснулась от скрипа ключа и резко ударившего в глаза света.

— Идем, — велела Гражина.

Они сели в карету без гербов, стоящую перед домом. Та тронулась с места так резко, что Агле ударилась о стенку спиной. Капли залетали в окна, но выглядывать она не посмела. Да и все равно не знала Састину, чтобы понять, куда их везут.

Когда же дверцу распахнула предупредительная рука, вокруг было солнце.

Агле с отвычки шаталась и жмурилась. Слезы текли из глаз, а на ресницах плясали маленькие радуги.

Ведьма вдруг ощутила свободу, стряхнула их и огляделась. Радуги были везде. Непросохшие капли, отразив солнце, били по глазам цветными лучами. Все блестело в просторном дворе: мостовая, каменные стены, уходящие в небо, трава и кусты сирени, разливающие поверх тяжелой вони из подвальных окон и нечищеного рва густой аромат. В кустах заливались птицы, соревнуясь в щебетах и трелях. Синицы звенели колокольчиками, перепархивая с ветки на ветку.

Босыми ногами Агле чувствовала поднимающийся от мостовой теплый пар. После пыльной каморки глубоко, с наслаждением дышала.

— Погуляй тут, — сказала Гражина почти мирно.

Была она одета, как самый скромный монашек: в сандалии, рясу с капюшоном, подпоясанную вервием, и серый плащ. Но аромат — тяжелый, сладкий — выдавал ее женскую суть с головой.

Хозяйка заметила, что Агле морщит нос и дергает ноздрями.

— Это масло саулейской розы, дура. Его давят у нас в монастыре.

— Я вон о тех руках.

— А… — арья Гражина обернулась, глядя на протянутые из полуподвальных оконец руки. — Арестанты услышали, что кто-то пришел. Посетители иногда бросают им хлеб. Не вздумай ходить туда.

И отошла. А ведьма огорчилась, что у нее нет хотя бы крошек — бросить тем несчастным, что томятся в тюрьме под землей.

Мимо пронеслась и резко остановилась карета, заставив Агле отпрыгнуть и обдав брызгами из-под колес. Вороные фыркали, трясли хвостами и гривами, с уздечек падала пена.

Крыжаки вытолкнули из кареты стройного красавца в дорогой одежде, разодранной и грязной. Он не удержался на ногах и упал ничком, растянувшись на мостовой, как на постели. Разметались вьющиеся волосы цвета льна. Они были местами испачканы и слиплись, но все равно казались нежными, как цыплячий пух. Рука так и тянулась их погладить.

Агле, делая вид, что оттирает с юбки мокрые пятна, пялилась во все глаза. И не выдержала, кинулась с криком:

— Ой! Ему же плохо!

Наклонилась к красавцу, внезапно узнавая белобрысого нобиля с лобной площади. А он повернул к ведьме разбитое лицо и хрипло выдавил:

— Юргену… князю скажи…

Глаза оказались серые.