Соната Ужа - Ника Дмитриевна Ракитина Страница 3

Пока хозяйка за руку не выволокла ее наружу. Да еще носком сапожка пннула в голень, чтобы шевелилась быстрее.

Одета Гражина была странно: в плотный мешок, от темени до пяток скрывающий тело. Волосяная личина, прикрепленная спереди, тоже спускалась до земли.

— Идем, а то опоздаем! — голос монашки был весел. — Хочу, чтобы ты увидела день моего торжества.

Они прошли длинными переходами, где щепки пылали в железных светильниках, свисающих со сводов, а по стенам сползали языки жирной копоти от некогда горевших здесь факелов. И поднялись на открытую галерею вокруг пузатой беленой колокольни.

Агле закашлялась от хлынувшего в легкие свежего воздуха. Ослепла от яркого солнца. И только сильная рука Гражины удерживала ее на ногах.

— Садись тут! Между балясинами смотри!

Хозяйка больно надавила на плечо. Не повинуйся Агле, сломала бы ключицу. И шаги унеслись прочь. Присутствие власти Гражины становилось все тоньше, все невесомее. Пока не исчезло внизу. И ведьма осмелилась раскрыть глаза.

Площадь под ней, сторонами упиравшаяся в ратушу, стену монастыря, торговые ряды и реку, была запружена народом. Пестрое варево клубилось у Агле под ногами. Кипело, вздымалось до высоких крылец, фонарей... До липовых и тополиных крон... До резных деревянных балконов.

Грозило поглотить всё и вся и, возможно, вылиться в реку. Наглухо забиты были и ведущие к воде ступеньки, и баркасы с челнами на воде, и каменная набережная напротив. И летящий каменный мост над притоком Састинки, словно осевший не только под грузом башен и цепей, но и под весом толпы.

Лавки на мосту и ратушной площади были закрыты на запоры, но лоточники протискивались там и сям. И резкие голоса, расхваливающие товар, спугивали ворон и голубей, присевших на крыши, деревья и фонари.

Запахи не достигали носа Агле. А то, пожалуй, она бы задохнулась. Но крики ввинчивались в уши, а глаза слезились, не в силах разобрать детали внизу.

Взревели трубы, и сразу стало тихо. Агле даже головой потрясла, боясь, что оглохла.

— Синедрион судит князя Юргена из Вакарасов за многочисленные его преступления!..

Глас раздался, казалось, прямо у Агле под ногами. Она дернулась. Подтянулась на перилах и перевесилась вниз: там, на широком крыльце колокольни, вольготно расположились именитые мужи Састины: кто в рясах, кто в паволоках и аксамитах. Но от тех и других тянулся заметный ведьме смердючий дымок ненависти, жадности и страха.

А напротив них на просторном увенчанном столбом помосте стоял единственный человек. Руки его были в кандалах, скованных цепью. Ноги босы. Волосы растрепаны. И кровоподтеки на лице и руках, заметные даже с насеста Агле.

Но держался он вольно, широко расставив ноги и расправив плечи — словно и не его судили сейчас. А самих судей.

— Еретик! — надрывался священник в тяжелых зеленых ризах, грубо нарушая установленный судебный ритуал. Похоже, сильно его допек князь. — Богомерзкие бумажки выпускал! Аще верует в Сына Единственного... А откудова у Единственного сын, ежли жены у него нет?

Осужденный дернул головой, словно от смеха:

— А скажите, святой отец! Разве дети лишь от законных браков бывают? Если ваши вон по паперти бегают?!

В толпе захохотали, засвистели. Похоже, князь Юрген угодил не в бровь, а в глаз.

Стражник в черной чуге с белой "тау" на плече замахнулся протазаном. Гогочущий парень юркнул в толпу. Другие прикинулись, будто кашляют. Смешки слышны были даже от судейских.

— Прекратили балаган!

Голос упал тяжко, как звон самого большого колокола. Агле не могла разглядеть обладателя: только темя, поросшее жестким черным волосом с проседью. Да черный с зеленым плащ, огрузивший плечи. И густое облако злобной, пугающей черноты вокруг.

Кто-то важный.

Этого особенно боялись и послушались даже судьи. А крыжаки вытянулись, выказывая рвение.

— Винен в смерти отца и распространении богомерзких учений через некую... некий тайный орден, в чем свидетель готов присягнуть хоть сейчас!

Агле едва не кувыркнулась через перила, узнав гордо шагнувшую вперед Гражину в укрывающем ее с головой мешке.

О смерти старого князя твердили разное. Одни говорили — жена отравила, мстя за родню. Вторые — что яд княжьему коню подсыпал племянник Витольд, единственный, уцелевший в резне. Конь понес с Княжьей горы и вместе с хозяином свалился в пропасть.

Или постарались крыжаки.

"Всегда смотри, кому выгодно", — поучал Агле дед.

И уж очень лакомым кусом было княжество Вакарас: плодородные земли, добродушные, трудолюбивые люди, рай на земле и ступенька к сейчас пустому королевскому трону. А из тех, внизу, любой удавится за власть. Сами убили.

И вот сейчас, похоже, нашли, на кого свалить вину. Еще и тайный орден приплели!

— Я требую божьего суда!

Голос заставил Агле дрожать. У нее подогнулись колени.

Юрген стоял внизу, на помосте, и ведьме было его плохо видно. Тем более что зрение подсело от темной комнаты и скверной еды. Но весь его облик, гордый и несломленный, даже ее заставлял распрямить плечи.

Да и толпа вокруг смотрела на подсудимого не так, как было задумано.

Слова судей встречали откровенными смешками. С другого конца площади пленнику орали: "Держись!" "Божий суд!" У дерева лупцевали топтуна, посмевшего затыкать горожанам рот. Его сперва толкали с разных сторон, после сверху прилетело камнем по темени, и топтун, упав, исчез в людском месиве.

А после гроздья сирени полетели князю Вакарас под ноги. Лиловые и белые. Агле шкурой разумела, что это не просто так. Почти бунт. Иначе почему, зачем забегали, засуетились, двумя руками перехватили древки протазанов стражники, оттесняя людей?

Толпа взрыкнула общим горловым стоном, но все же подалась, расчистив с десяток шагов от помоста.

И все равно со всех сторон неслось: "Божий суд!!!"

А босой мужчина в штанах до колен и белой рубахе широко расставил ноги, прочно стоя на занозистых досках. И звякнув кандалами на руках, вскинул голову. Ветер тряхнул его волосами цвета ореховой коры. А глаза смотрели, казалось, прямо в душу Агле. Хотя ни их цвета, ни черт лица отсюда, сверху, было не разобрать.

"Спасите его!" — беззвучно взмолилась Агле к голосам из гримуара. Нет ответа. Только пахнуло влагой с реки да прокричала чайка, зигзагами носясь над головой.

— Божьего суда отцеубийце не...

А может, крик чайки был сигналом.

Потому как светлоголовый нобиль — а кому еще быть в кафтане, украшенном соболями, — до того спокойно стоявший с угла помоста, вдруг заполошно крикнул:

— Барышня! Барышне плохо!!!

Перекричав разом всех. Голос был такой же звонкий, как у чайки. Агле потянулась сильнее, заглядывая