Соната Ужа - Ника Дмитриевна Ракитина Страница 2

— Я похороню тебя. Но возьму плату.

Тело молчало.

Агле дотащила его до бревна, присмотренного загодя, и положила на мшистую поверхность правую руку покойника. Тяжелый нож легко отделил иссохшую плоть и кости. И вожделенная пясть оказалась у ведьмы в руках. Кисть почернела, скрючилась, высохла до погремушечного щелканья и ничем не пахла.

Разделить бы ее на фаланги, растолкать в разные места, а часть и продать знающим людям, как нашептали голоса. Но жадность одолела. Ведьме хотелось все. Всю ее силу.

При свете гнилушек Агле грубыми стежками суровой нити зашила кисть висельника в рядно и повесила на шею вместо оберега. А покойника схоронила в песчаной яме под бревном, забросав сучьями и ветками, тщательно присыпав лесным сором, чтобы не раскопали звери.

И убежала прочь, потеряв платок с головы, замурзанная, разгоряченная, потная, но донельзя счастливая.

***

Не стоило заходить в придорожную корчму, потерпеть бы до близкого города, но очень уж захотелось горячего. Подавальщица встречала Агле неприветливо и потребовала показать деньги, но обслужила, брякнув на грубый стол глиняную миску супа с зайчатиной и капустой и деревянную ложку, черную и глубокую. Суп был недосолен, но Агле ела так, что трещало за ушами.

Подавальщица принесла второе: ту же зайчатину с капустой, но уже в рагу, а еще кусок хлеба и кружку вина. Агле проглотила вино целиком, опьянев с непривычки.

Яростно зачесался правый глаз. Нет бы бежать сразу — девушка поскребла его и разморено прислонилась к стене. Тепло и сытость заставили дремать обычную осторожность.

Крыжаки обсели ее беззвучно, как коты. Левый зажал рот и обхватил рукою горло. Правый полез лапать грудь. Оберег с лапкой висельника посчитал мешочком с драгоценными камнями. Оба сразу же утратили плотский интерес. Разрезали ножом шнурок, оцарапав девушке шею, вспороли суровую нитку и вытрясли на стол содержимое.

Крыжаки отшатнулись, служанка завизжала. Агле толкнула стол вперед, пытаясь сбежать. Ее выволокли на середину обеденной залы, повалили на пол и били ногами по животу и голове. А голоса из гримуара пристыжено молчали.

— Хватит.

Девушка приоткрыла заплывший глаз. На лестнице стояла женщина лет на десять старше ее самой, двадцати семи-двадцати восьми, хотя сперва показалась Агле очень старой. Высокая, худая, с по-мужски остриженными волосами, в меховой мантии без рукавов поверх платья — если унылый серый мешок можно было так назвать.

Крыжаки повиновались мгновенно — как почувствовавшие плетку псы. И Агле сжалась, ощутив исходящую от женщины власть. Незнакомка тоже была ведьмой.

Она шагнула ближе, и девушка разглядела лицо сердечком, тонкие морщинки на лбу и у носа и яростные зеленые глаза.

Только у одного человека могли быть такие глаза: у князя Юргена. Дед Роман рассказывал Агле про весь их княжеский ведьмачий род. И что могли перекидываться в ужей.

И что отец Юргена умер наглой смертью оттого, что в жажде власти перебил всю родню и развесил на крестах вдоль дороги между столицей Састиной и замком Вакарас.

Но как бы ни был старый князь суров, ведьмам и ведьмакам при нем жилось не в пример свободнее, чем при "псах" Синедриона, подмявших под себя Подлунье.

А незнакомка одним взглядом оценила высохшую пясть на столе.

— В курию ведьму для дознания? — спросил крыжак мрачно.

— Захотела дуреха везучей воровкой стать, — голос зеленоглазой звучал чуть хрипловато. — Это дело копного суда, не Синедриона. Повесят дуру, всего делов. А жаль. Поднимите ее, посадите. Только нож держите у горла.

Пока крыжаки исполняли приказ, незнакомка перетряхивала суму Агле и все рылась в ней, чувствуя гримуар, едва не выскребывая дно. Не нашла. Сердито отбросила.

— Как тебя звать?

— Агле.

— Родители есть?

— Сирота.

— Хорошо.

Из ножен у пояса незнакомка вытянула нож: не такой, как у Агле — тяжелый и грубый, — а с узким острым клинком для свежевания шкур. Оттянула назад голову ведьмы, отрезая густую прядь кучерявых волос. Обтерла ими текущую из царапины на шее девушки кровь. Агле взвыла, но нож крыжака у горла забиться помешал.

— Теперь ты моя душой и телом. На коне ездить умеешь?

Агле точно онемела.

— Отвечай, когда арья Гражина спрашивают! — взревел крыжак.

— Не знаю.

— Поедет у тебя за спиной, — сказала Гражина холодно. Скрутила прядь Агле — у той свело руки и ноги, — сунула в мешочек от кисти висельника, кинула за пазуху. Саму сухую пясть щипцами швырнула в очаг. Пламя вскинулось искрами, глотая добычу. Гражина подалась к обмякшей подавальщице:

— Вякнешь кому — язык отрежу.

Таким ли должен был быть покровитель, которого велел найти дед, Агле не знала. Но молча сгребла вещи, закинула суму на плечо, молча вышла из корчмы, когда ей приказали, и села на конь у крыжака за спиной.

Глава 2

1492 год, май. Састина

Стольная Састина, куда они приехали через несколько дней пути, поразила и очаровала юную ведьму. И она, сидя верхом, вертела головой во все стороны. Агле забыла и про боль в пояснице и седалище, и про бедственное положение рабыни, впитывая впечатления, как губка впитывает воду.

Единственное, о чем не задумывалась Агле — сигануть с конского крупа и раствориться в узких переулках среди густой гомонящей толпы. Гражина легко найдет ее по срезанной пряди волос, а то и вовсе убьет на расстоянии. Она и так оделяла Агле, как собаку, то пинком, то лаской. И пинков было больше.

Вот и в странноприимном доме Славящей Бенну арью Гражину поселили в лучших покоях, а рабыню заперли в каморке вместе со швабрами и метлами, втиснув туда топчан с сенником, дерюжной простыней и тощим одеялом. Еду подавали через окошко в двери, а света не оставили вовсе.

Окошко наружу там тоже было — у самого потолка, больше похожее на щель. И выходило во внутренний двор.

Девушка приловчилась дотягиваться до него с топчана на цыпочках и глядела, как работают там монахини, обслуживающие странноприимный дом. Как Агле им завидовала! Как хотела не сидеть взаперти, а вместе с ними стирать и развешивать белье, полоть траву, подметать дорожки, выложенные крутыми «кошачьими лбами», болтать и хохотать в голос.

Но вскоре зарядили дожди, и во дворе стало пусто и уныло. Голоса из гримуара снова шептали. Сулили скорое освобождение и перемены в судьбе, но Агле, дрожа от холода и