Двери больше не нужны - Екатерина Соболь Страница 39

– Я ухитрилась влюбиться в тебя три раза, каждый раз не помня, что уже влюблялась раньше. Мне кажется, это рекорд.

Никогда еще не видела его таким довольным. Нет, не так: я вообще никого и никогда не видела таким довольным. Даже Еву, когда она продала свой первый «букет только для скорпионов». Ева… Я нахмурилась, вспомнив, как она волнуется, но сияющее лицо Антона слишком отвлекало.

– Мы познакомились заново меньше суток назад! Я прямо неотразимый, да?

– Когда начинаешь свои экскурсии, бесполезно сопротивляться. Ну, и зимой ты так орал в замерзшем дворе: «Где дверь?» Невозможно было устоять.

– Стоп, а когда был третий раз?

– Семнадцать лет назад. Мне было четыре. Помнишь, ты дал девочке конфету на Витебском вокзале?

Антон сбросил скорость, чтобы во что-нибудь не врезаться. Посмотрел на меня.

– Ого… Про все, что было до открытия дверей, воспоминаний у меня кот наплакал. Серьезно, мы виделись? Это чего, судьба?

Смешно звучит, конечно, но с учетом того, что мы встречаемся снова и снова, даже когда уже и не надеялись… Антон вцепился обеими руками в руль, не очень аккуратно вписался в поворот – и тут мы, к счастью, приехали.

Место, где была следующая дверь, я тоже не узнала, да там и не особо было что узнавать: заброшенная стройка.

– Мы проезжали мимо в феврале, – тут же пояснил Антон.

Очевидно, он провел немало времени, разглядывая свою схему на ватмане. Антон коснулся моих локтей, наклонился и поцеловал. Его теплые губы приоткрылись, он продлил прикосновение и, не отрываясь, сказал:

– Так, ну, тут трубы не прорвало. Эх, а так эффективно было!

Зато дождь шел по-прежнему – унылый, однообразный. Свет уже совсем поблек, незаметно надвинулся вечер. Когда Антон одним движением ладони остановил дождь, я восхищенно выдохнула. Яростное сияние двери подсвечивало капли, и каждая выглядела как сапфир.

– Я сегодня был уверен, что не смогу тебя спасти. – Антон не опускал руку, завороженно глядя на застывшие в воздухе капли. Это выглядело как чудо даже в городе, полном чудес. – Там, в Страже. Думал: никогда не могу спасти тех, кого люблю. Не удержал маму, когда она падала за дверь. Если бы Гудвин превратил тебя в бесчувственный овощ и отправил домой, мне кажется, я бы поехал крышей окончательно. – Рука задрожала от усталости. Он мягко толкнул водную стену пальцами, и она разбила дверь. Антон принял успех как должное и заглянул в почталлион. – О, Таврический сад. Удивительно долго он продержался – думал, ты его еще в августе разнесешь.

На прощание я оглянулась на стройку – и мне вдруг показалось, что она слишком темная. Ладно, уже ведь и так стемнело, да и фонарей тут нет, и все же… С этим пустырем что-то было не так. Но Антон уже завел мотор, и я бегом бросилась в машину.

Мы объехали еще четыре места. Благословенный дождь по-прежнему шел, и мы взволнованно целовались каждый раз – Антон говорил, что не может работать без вдохновения. Мы были счастливы, как та парочка с круглыми головами, которую рисуют на вкладышах жвачки Love Is. Любить – значит верить в кого-то вопреки всему. Любить – значит читать вслух стихи посреди Апокалипсиса. Целоваться, отводя мокрые пряди с лиц друг друга.

И все же что-то было не так. Антон трогательно отупел от счастья и ничего не замечал, а мне не хотелось тревожить его, пока сама не пойму, в чем дело. Двери выглядели ужасно, но и правда будто бы старались не убивать людей, открывались чаще всего в безлюдных местах. Я боялась, рано или поздно мы найдем мертвые тела, но нет: там, где были люди, они были живы, ругали Стражу и уезжали к друзьям или родственникам – как я поняла, дверные проблемы давно сплотили всех в городе, и каждому было куда податься.

До меня дошло, в чем дело, только на последней двери. Когда мы ее закрыли, экран почталлиона наконец-то погас, возвещая, что открытых дверей в Литейном округе больше нет. Мы стояли в неопознанном переулке. Антон объяснял, что дверь тут уже когда-то открывалась, все раздолбала, и два дома давно были нежилыми, так что сейчас происшествие никого тут не напугало.

Дождь постепенно стихал, но Антон и столь малым количеством воды блистательно закрыл дверь. В знак восхищения я поцеловала его в шею. Стояла и думала о том, что на его коже еще чувствуется слабый привкус крови, даже после стольких литров воды, под которыми мы побывали за последнюю пару часов. О том, что хочется посадить его в ванну с пеной и оттирать мочалкой. О том, что он выглядит очень уставшим. А потом я взглянула на вывеску заброшенного магазина, которая чудом уцелела после всего, что пережило ближнее к нам здание.

«Красная цена» – значилось на вывеске. Буквы были белыми, а сам фон наверняка должен быть красным. Но он был серым. Я проигнорировала попытку Антона обняться и прошлась вдоль улицы. Желтые деревья этой тусклой осенней ночью казались бурыми, но, может, так кажется, потому что тут нет фонарей? Около дверей, которые мы сегодня закрывали, с освещением было не очень: их убийственная сила рвала линии электропередачи, как нитки, и фонари нигде не работали.

– У тебя фонарик есть? – требовательно спросила я.

Антон беспрекословно полез в багажник и достал устройство, которое давно стоило бы отправить сниматься в сериалах типа «Лихие девяностые». Он долго тряс эту штуку, переставлял батарейки так и эдак – и наконец включился свет. Я забрала фонарь и поднесла к ближайшему кусту: очевидно, желтому с красными ягодами. Вот только он был скорее серым – оттенки цветов угадывались едва-едва.

Вот что было не так со всеми точками, где мы побывали: цвета слишком бледные, просто трудно было это заметить в темноте и под дождем. И чем дольше дверь оставалась открытой, тем хуже обстояло дело. Единственный цвет, который каждый раз был ослепительно ярким – мерцающий синий оттенок дверей.

А потом я поняла кое-что еще хуже. С тех пор, как мы приехали на эти развалины, мне казалось, что я слышу едва уловимый звук. Его скрывали дождевые капли и наши движения, но сейчас, когда я просто таращилась на куст, звук стал очевидным. Откуда же он доносится… Я прижала ухо к влажной кирпичной стене магазина «Красная цена», над которой не было крыши. Из-за стены доносился