Двери больше не нужны - Екатерина Соболь Страница 31

Рифмы во фразе не было, и все же по ритму я поняла: это стихи. Пока Антон говорил, я таращилась в окно, чтобы ничего слишком бурно не чувствовать, но сейчас повернулась к нему. Антон смотрел так, будто хотел запомнить мое лицо.

И на меня лавиной обрушилось понимание. Наверное, все было очевидно, просто я – великий слепец, до которого дошло за минуты до расставания. Его искренне взволнованный голос, будто он сдерживается, чтобы не сказать что-то другое. Его рука, которая упирается в подоконник слишком далеко от остального тела – он хотел придвинуть ее к моей руке, но так и не решился. Этот взгляд.

– Ты любил ее, – выдохнула я. – Ты… Ты был влюблен в ту Таню.

От неожиданности Антон не успел сдержаться, отчаянно покраснел, и стало ясно: да, Шерлок, дело раскрыто. Антон собрался все отрицать, понял, что уже выдал себя с потрохами, и умолк.

– Она знала? – спросила я с безжалостностью сыщика. И продолжила, не дожидаясь ответа: – А мне ты почему не рассказал?

Антон молчал, и ответ стал очевидным. Я впервые в жизни почувствовала жуткую, убийственную ревность. Мне кто-то понравился, а он влюблен в другую, – и какая разница, что технически это я? Так еще хуже. Он был так сдержан со мной, не сделал и намека, не переходил никаких границ, потому что я – не она. Да как она, обладая моим лицом и телом, все равно ухитрялась быть для него настолько великолепной?

Всю жизнь я сдерживалась, чтобы не завидовать Еве – милой, красивой, стильной, романтичной. Я очень ее любила, но какая-то часть меня, похороненная глубоко внутри ответственной здравой Тани так давно, что могильный камень уже покрылся мхом, иногда хотела отнять ее игрушки, ее красивые вещи. Стать принцессой, достойной всего самого лучшего. Это были темные, постыдные инстинкты, которым я никогда не позволяла увидеть свет, но сейчас вся эта зависть, придавленная грузом времени, досталась супер-Тане, моей близняшке, которая, похоже, и правда была достойна всего лучшего – даже любви такого парня. Я постаралась дышать глубже, сдержаться, но было поздно. Раздался двойной сигнал почталлиона, потом второй такой же, но из громкоговорителя. Суровый мужчина, которого все фамильярно называли Вова, бегом бросился к выходу. Антон со стоном выдохнул одновременно со мной. Мы оба знали, кто виноват в том, что на карте зажглась красная лампочка.

На часах, висящих над картой, было ровно четыре часа.

– Васильевский, – заторможенно произнес Антон. – Вовин район, он закроет.

Ох, как же мне сейчас было плевать, кто, что и где закроет.

– Хочешь что-нибудь сказать? – прошептала я, проглотив слова «на прощание».

Антон посмотрел мне в глаза ясным взглядом и спокойно ответил:

– Мне нечего сказать.

Я сжала зубы, выравнивая дыхание. Разбитое сердце, наверное, ощущается как-то так, но я не хотела, чтобы кто-нибудь еще пострадал из-за того, что я не сдержала чувства. К счастью, повод отвлечься представился в ту же минуту – и куда более масштабный, чем мне бы хотелось.

Кто-то громко постучал по стене, и все обернулись. В широком проеме, ведущем из общего зала стражников на лестницу, стоял папа. Он сразу нашел меня взглядом и улыбнулся так, будто мы – заговорщики в толпе людей, которые нас не понимают. Сейчас, уничтоженная своим поражением, я почувствовала от этого такое облегчение, что чуть не бросилась к нему через зал. Вадик, по-прежнему лежавший на диване ничком, поднял голову. Белла перестала разминать шею и вопросительно глянула на Антона, видимо спрашивая, настоящий ли это Гудвин. Тот кивнул.

– Приветствую, уважаемые сотрудники Стражи. – Папа выглядел спокойным и довольным собой. – Вадим, прошу, сходите за вашим начальником и всеми, кто сейчас в здании. Меня вы можете не бояться – как видите, я совершенно один и на горьком опыте узнал, что ваше здание защищает своих сотрудников. Хочу извиниться перед всеми за неприятности, которые доставил вам летом, и предложить дружбу.

Вадика, похоже, никто полным именем не называл целую вечность. Он не сразу сообразил, что обращаются к нему, потом бросился к выходу. На полпути решил, что слишком резво бросился исполнять приказ, и мимо папы прошел неспешно, с важным видом. Папа проводил его приветливым взглядом и направился в центр зала. Антон настороженно встал, но папа прогуливался по залу, как по музею, и никакой агрессии не проявлял.

В дверной проем заглянули несколько мужчин и женщин – видимо, на других этажах Стражи все же кто-то работал. Явился даже суровый Иван, исследовавший артефакты. Последним пришел Павел Сергеевич в своем элегантном костюме с галстуком. Увидев его, папа почтительно склонил голову.

– Желаю доброго дня. Да, я Гудвин. Тот самый, Великий и Ужасный. Вы обо мне много слышали, как и я о вас, но мы впервые встречаемся лично. Я пришел к вам с открытым лицом в знак доверия, чтобы подчеркнуть искреннее желание решить нашу общую проблему.

– Какую проблему? Ты пришел, чтобы вернуть Таню домой, – резко ответил Антон.

Он выглядел собранным и злым, даже придвинулся ко мне, будто хотел защитить. «Элли и Тотошка», – вспомнила я. Плачущая девочка, которая совсем не хочет домой, и ее верный защитник. На секунду мне стало все равно, кого он там любил, он же сейчас здесь, со мной.

– Это одно и то же, Антош, – сказал папа.

– Ты принес артефакт, который поможет ей вернуться? – не успокаивался Антон. Остальные были так ошарашены встречей, что молчали. – Так отдай его и вали. Обойдемся без твоих извинений.

– Мне уже и с дочерью нельзя пообщаться?

– С той дочерью, которую ты подстерег в парадной и ударил по голове? Нельзя. – Антон подошел к нему и поднял руку ладонью вверх. – Гони артефакт и пошел вон.

Папа предостерегающе цокнул языком.

– Что за тон! Но если тебе так не терпится выставить из города мою дочь, вот. Я принес то, что обещал. – Он вытащил из кармана сияющую голубую звездочку, показал всем и тут же убрал. – Артефакт открытия искусственной двери. Я называю их «артефакты выхода». Большая редкость, в нашем мире их осталось всего четыре, считая этот. Забавно: Стража пятнадцать лет имеет все возможности собирать артефакты, а вот такие есть только у меня. Но не торопись, Антон. Дай старшим поговорить.

Папа подошел к Павлу Сергеевичу. Тот нервно поддернул манжеты рубашки. Отец был ниже ростом, но казалось, будто у него гораздо больше власти. Что-то во мне этому порадовалось.

– Павел Сергеевич, – вкрадчиво начал папа. – Мы конкурируем за артефакты, но я уважаю вас, и вы