Двери больше не нужны - Екатерина Соболь Страница 29

– Башня и второй фасад скоро упадут, – едва узнавая свой голос, произнесла я.

Получилось тускло, сухо. Таким тоном люди отдают ужасные приказы на ужасных войнах. Превратим что-то красивое в орудие достижения цели, потому что красота уже не имеет значения.

– Осталось минуты две. Видишь, как расположены трещины на фундаменте? Остатки особняка сползут прямо в разлом, и ненадолго у нас будет насыпь из них, по которой можно добраться до двери. Главное, делать все быстро, потом насыпь начнет оседать.

Я оттянула Антона подальше, холодно думая о том, что он удачно припарковался, его машину не заденет. Может, я и не умею проектировать прекрасные здания – да никогда всерьез и не пробовала, – но спроектировать разрушение было нетрудно. За практичные скучные вещи вроде поведения материалов в разных условиях у меня всегда были пятерки.

Антон глянул на меня и снова дернулся к разлому. Я его удержала. Все его тело было как каменное – он так привык бросаться навстречу опасности, что ему, похоже, физически неприятно было сейчас стоять на месте.

– Подожди, – выдавила я и начала отсчитывать про себя секунды.

Сто. Сто двадцать. На сто пятидесятой секунде фундамент вздрогнул, остаток здания ушел глубже в землю – а потом начал заваливаться вперед, как башня из кубиков, которую пнул ребенок. Я инстинктивно уткнулась в Антона. Одно дело – рассчитать траекторию падения здания, и совсем другое – когда оно падает недалеко от тебя, взметая облако кирпичной пыли и мелких осколков.

– Давай, – прошептала я, как только мы прокашлялись от пыли и снова смогли дышать.

Сама лезть не буду – это все равно что учить пожарного тушить пожар. Я просто подсказала ему, где найти лестницу. Антон сунул в рот жвачку и полез на груду обломков, по-прежнему окутанных пылью от падения. Они заполнили разлом, а поскольку под землей все было по-прежнему в движении, насыпь ползла вперед, подкатывая Антона в нужном направлении, как волна – серфингиста. Он скоро это понял и замер, но сила инерции, толкавшая обломки вперед, иссякла, не добравшись до двери метра на три. Та уже, конечно, висела в воздухе, и рядом не было твердой земли, с которой до нее можно было бы дотянуться. Когда решение пришло мне в голову, Антон его уже исполнял. Места для разбега не было совсем, и все же он, осторожно балансируя, сделал пару шагов назад, выплюнул жвачку на ладонь и прыгнул.

Есть ситуации, когда двухметровый рост только вредит – например, когда у тебя тесная старая машина. Но есть и другие, когда это – спасение. Антон кое-как успел выбросить вперед руку с сияющей жвачкой, втолкнул ее в замочную скважину и рухнул вниз. По двери прокатилось сияние, и она погасла. Гул под моими ногами оборвался, словно под землей нажали на кнопку.

Я согнулась, упираясь руками в колени. За сохранность Антона я не боялась – он и не в такие переделки попадал. Куда хуже была мысль, что схема, которую Антон нарисовал на ватмане, совсем не была глупостью. Бешеные двери, кажется, уничтожали все в городе, что мне было дорого, все, на что я с восторгом смотрела или чего касалась. Как будто мстили или за что-то наказывали. И мне впервые пришло в голову, что они не остановятся, если я уйду домой. С какой стати? Они крушили тут все и когда я сидела в архитектурном бюро Камилы, корпела над документами и вяло ненавидела то, чем занимаюсь.

Антон добрел до меня, отряхивая куртку. Надо же, и правда ни царапины. И все равно видно было, что при всей любви к своей работе от такой жизни он смертельно устал.

– Всегда приятно с тобой работать. – Поймав мой взгляд, он слабо улыбнулся. – Можно отнять у тебя способности, но не мозги, да?

– Отнять можно все, что угодно, – вырвалось у меня, хотя я планировала сказать что-нибудь жизнеутверждающее. – Когда ты понял, что все из-за меня?

– Еще на первой бешеной двери, в Летнем. Но убедился, когда разнесло магазинчик сувениров. Он такой крохотный, затерян неизвестно где, сроду никому был не нужен, даже дверям. Я там носки тебе купил.

– С надписью «Белые ночи, серые дни»? Они были на мне в тот день, когда на меня напали. Я потом не могла вспомнить, откуда они взялись. И еще толстовка с вышитой чайкой и… И надписью на бирке «от Антона». – А я-то думала, что купила ее в секонд-хенде, потому что ни одного Антона не знаю. – Почему ты покупал ей одежду?

– Да прекрати! – вспыхнул Антон. – Нет никакой другой Тани. Ну потеряла ты память, что теперь! Все версии тебя – это ты.

Я покачала головой. То, что тебе может быть дорога одна версия человека и неприятна другая – очевидно. Я готова была разрыдаться от радости при виде папы, потому что в детстве любила его, – но и боялась тоже. Таня, которой Антон посвятил карту города, спасала всех направо и налево. А я… Я хмуро посмотрела на обломки особняка, и кое-что привлекло мое внимание. «Он заброшенный, дверь заколочена, и на ней мое любимое городское граффити», – сказал утром Антон. И сейчас среди руин фасада я заметила длинную разрисованную железку. Не обращая внимания на протесты Антона, я обошла разлом по дуге и вскоре стояла перед поверженной железной дверью. На ней и правда был рисунок: распухшая от слез девочка в белом платье горько смотрела на зрителей, утыкаясь лбом в стену. Она выглядела так, будто ее поставили в угол вечность назад и забыли там, но она все равно не выходит, раз никто этого не разрешал. В память о тех, кто когда-то наказал ее, она продолжает наказывать себя сама. К ногам девочки жался щенок охотничьей породы, настороженно глядя куда-то за границы картины. Он оберегал хозяйку, но выпустить ее не мог. Они застряли в углу навечно.

Я подумала, что завалы однажды разгребут, и этих бедолаг просто выбросят, и мне захотелось забрать их с собой – наверное, так же супер-Таня подобрала с земли портрет основателя Стражи. Но куда я дену такую здоровенную железку? Я с ужасом поняла, что сейчас заплачу, и зажмурилась, изо всех сил пытаясь удержать слезы внутри. Вдруг, если я заплачу, где-нибудь снова откроется бешеная дверь? Теперь все стало слишком личным, и ради всех, кто мог пострадать, я заставила высохнуть плескавшиеся внутри