Двери больше не нужны - Екатерина Соболь Страница 28

местах, где стояли красные крестики. Летний сад, Сад Сен-Жермен, Дом мод, улица Чайковского, Мозаичный дворик. Рядом с крестиками были небольшие подписи: «закрывали», «сидели на крыше», «купил носки», «проезжали», «проезжали», «проезжали». Я уже хотела положить карту обратно – мало ли чем Антон занимается в свободное время, может, это какая-нибудь ролевая игра – и тут вспомнила, что он горячечно бормотал в машине, пока мы ехали к фонтану. «Ну зачем ты их рушишь? Летний сад, то кафе, Дом мод».

Тут был Летний сад с надписью «дверь + шалун» поверх речки рядом.

Тут было кафе с надписью «пили кофе».

Тут была точка «Дом мод» с надписью «купил толстовку».

Рядом с каждой был красный крестик – и я поняла, что это такое. Антон составлял карту мест, где они были с супер-Таней. Искал объяснение. Красные крестики обозначали точки, где открывались бешеные двери, которые уничтожали на своем пути все. Значит, от этих мест мало что осталось.

Неужели все правда из-за меня? Или, скорее, из-за нее… Мой взгляд не мог оторваться от бесконечных маленьких историй. «Смог сам закрыть!!» рядом с точкой «пляж». «Музей Бродского, были вместе в Ночь Открытых Дверей». «Отдала мамины ключи, хотела уйти». «Ели борщ».

Из прихожей раздался двойной сигнал машинки, возвещающей об открытии очередной призрачной двери. В ванной что-то грохнуло, я выпустила края ватмана, и он упал на стол, свернувшись обратно сам, как древний свиток. Напугал меня не звук почталлиона, а мысль, что звук как-то связан со мной. Около прошлой двери я разозлилась на супер-Таню – и под землей грохнуло сильнее. Сейчас я расстроилась из-за карты, и вот результат.

Неужели… Не может ведь быть, чтобы бешеные двери открывались, когда я расстроена или злюсь? С чего им реагировать на настроение девчонки, которая в этом городе чужая?

Когда я выскочила в коридор, делая вид, что стояла тут, Антон уже выбежал из ванной мне навстречу с полотенцем на бедрах – ну спасибо, что не голый. Схватил с тумбочки почталлион и уставился на сияющий экран. Тот подсветил его лицо в полутемной прихожей.

– Набережная Мойки, 114, – прочел Антон.

Голос у него был печальный, уставший, и лицо, наверное, такое же, но в лицо я ему не смотрела. Только на голую спину, туда, где под лопаткой красовался уродливый темный след: синяк и чуть затянувшаяся рана, от которой Антон, видимо, под душем отклеил пластырь. Она выглядела куда хуже, чем я могла представить. Двери, может, Антона и щадили, а вот я не пощадила.

Антон бросился одеваться, а я так и стояла, пока он не примчался весь в черном, прыгая на одной ноге, чтобы поскорее натянуть носок. По взгляду, который Антон бросил на меня, прежде чем вылететь на лестницу, я поняла: место, куда мы едем, тоже связано со мной.

Зря он хотел вернуть меня в город. Я не решение их проблем. Я и есть проблема.

Глава 6

Запоздалыми чувствами

За вокзальными страшными люстрами,

что толкаются, тени гоня,

за тремя запоздалыми чувствами

Вы живете теперь от меня.

Иосиф Бродский

С воем мотора мы промчались по набережной широкой реки – ну, вот я и посмотрела на Неву, как положено туристу. Чтобы отвлечься от того, сколько всего Антон пережил с супер-Таней, я думала обо всем подряд. О том, что небо укрыли пухлые лиловые тучи и, наверное, пойдет дождь. О том, что часы на приборной панели показывают два и скоро отец вернет меня домой. О том, что всем будет лучше, но в глубине души мне хочется остаться, как будто это мое безопасное место, каким бы опасным оно ни было. О том, что я снова забыла сумку дома у Антона, будто оставляла себе повод вернуться в уютную квартиру с потолками, как во дворце. Но нет, нельзя. На этот раз пусть сожжет мои вещи, если захочет.

Я пришла, когда на улице был ливень, и покину город под дождем. Что-нибудь совру Еве о том, где была. Чтобы объяснить появление той сияющей двери, скажу, что у меня появились друзья и мы с ними репетируем шоу фокусов. А потом лягу на продавленный диван в маминой комнате, которая так и не стала моей, и буду рыдать, пока от меня не останется лужа слез.

Мы доехали до пересечения каналов – такой уж это был момент, сплошная вода вокруг. В небе подкрадывающаяся, внутри меня невыплаканная, а тут серая, беспокойная, покрытая мелкими барашками, хотя ветра, когда мы вышли из машины, не было. Он улегся, воздух казался неподвижным, как будто все в мире затаилось перед грозой. Место, куда мы прибыли, меня не поразило, не шокировало, только в животе тоскливо сжалось.

Конечно, вокруг было безлюдно – желающих стоять и пялиться на катастрофу не нашлось. Почталлион прозвонил минут пятнадцать назад, а разлом в асфальте был таким широким, словно там ремонт отопительных труб. Ярко-синяя дверь злобно сияла посреди того, что недавно было перекрестком. Мост, составлявший его часть, растрескался, как пазл, но пока не упал.

Вторым концом разлом уходил под ближайший дом – тот самый, пряничный, который Антон назвал особняком Шретера. Главный фасад рухнул еще до нашего приезда, угловая башенка уцелела, понемногу осыпаясь кирпичным крошевом. Из обнажившихся внутренностей дома торчали куски перекрытий и обломок лестницы. Какой силы должно быть бесплотное синее сияние, чтобы с легкостью крошить металл, кирпич и камень?

Несколько часов назад мы любовались этим местом с другого берега, и сейчас я как из Зазеркалья смотрела на остров, где мы пили кофе, на кирпичный дом с кофейней, рядом с которым Антон рассказывал мне про пряничный домик Шретера. Если разлом пойдет по дну реки – а судя по дрожи земли, это вполне возможно – не уцелеет и остров. Я заторможенно повернулась к Антону и увидела, что рядом его уже нет. Добраться до сияющей двери у него не получалось, разлом был слишком широким, но он, конечно, упорно пытался. Я наблюдала за его попытками, будто заледенев.

Не бывает таких совпадений. Весь этот кошмар из-за меня. Правда из-за меня.

– Антон, – позвала я, когда стало ясно, что его возня на дне разлома бесполезна. Земля была в бурном движении, сыпалась, стоило ему хоть за что-то ухватиться. – Иди сюда.

Несколько секунд он смотрел на меня из ямы, а я думала о том, что душ он принимал зря, опять как грязный, неумытый поросенок, но все равно, конечно,