Двери больше не нужны - Екатерина Соболь Страница 27

– Опять ты говоришь «ее», будто это другой человек.

– Она… я тут жила?

Антон угрюмо уставился на меня, и я запоздало поняла, что ужас на моем лице он принял на свой счет.

– Извини! Дело не в тебе, просто…

– Ой, да прекрати оправдываться, так еще хуже! – вспылил Антон. – Я найду тебе полотенце.

Он ушел, вернулся с гигантским белым полотенцем и ткнул пальцем в сторону просторного коридора.

– Ванная там, бери что хочешь. Я пока звякну на работу, скажу, чтобы в четыре ждали Гудвина.

Как он будет звонить, если тут мобильников нет? Но потом из комнаты, в которую вели распахнутые двойные двери, раздался звук, будто поворачивают какой-то жужжащий диск. А, ну точно, до смартфонов у людей ведь были громоздкие домашние телефоны.

В ванную я взяла с собой чистую одежду, так долго ждавшую меня в сумке: белую футболку, серые спортивные штаны, носки. Нужно будет вернуть Белле ее вещи – жаль, постирать не успею. Переодевшись, я снова стала привычной собой, той версией, которую видела каждый день в отражении на фоне облупленной ванны у нас дома. Словно волшебные чары, владевшие мной сегодня, начали растворяться. Золушка приходит с бала, снимает красивую водолазку и возвращается к чистке камина. Но с бордовым пальто ни за что не расстанется, пока часы не пробьют двенадцатый раз!

Выйдя из ванной, я обнаружила Антона прибирающим гостиную. Телефон с трубкой на рычажках, как на иллюстрациях к детским книгам, мирно стоял на тумбочке.

– Что сказали? – спросила я, остро ощущая, как футболка липнет к влажной коже.

– Сказали, настоящий Гудвин к нам вряд ли вот так возьмет и явится. Никто не знает, как он выглядит. Он никому не показывает настоящее лицо, в том числе рядовым клановцам, а уж стражникам тем более. – Антон криво улыбнулся. – А, и еще сказали: если что-то пойдет не так, я уволен.

– Я думала, у вас людей не хватает.

– Да Павел Сергеевич так, грозится. Вадик уже сказал ему, что у тебя больше нет способностей. Теперь наш босс зол, что я вообще решил тебя найти – волноваться он не любит, а теперь ему надо беспокоиться насчет визита Гудвина.

И все из-за меня. Захотелось сказать что-нибудь хорошее, чтобы загладить вину.

– Шикарная квартира. Никогда не бывала там, где есть прямо… картины. Это твой отец?

Вообще-то картина тут была всего одна, зато большая и классно нарисованная – чей-то портрет, стоящий на комоде. Мужчина на портрете был смутно знакомый, но я так и не вспомнила, где могла его видеть.

– Нет, ты чего. Я представления не имею, кто мой отец – мама никому не сказала. А это Журавлев, основатель Стражи. Кстати, портрет спасла ты. Клановцы захватили наше здание, выкидывали вещи из окон, и ты забрала портрет, он тебе чем-то понравился.

Я страдальчески прикрыла глаза. Да когда же закончится список подвигов супер-Тани!

– Хотел его вернуть, но Павел Сергеевич сказал, чтобы я оставил его себе: он терпеть не мог всезнающий взгляд Журавлева в зале управления картой.

Ну, взгляд на портрете был довольно добродушным – как будто его круглолицый обладатель понимает в жизни все, но продолжает ей радоваться. Я фыркнула, представив, как взгляд нарисованного Журавлева всюду преследует долговязого унылого Павла Сергеевича. А потом вспомнила, что мой отец, по словам Антона, убил и его мать, и этого славного мужика. Я попыталась выбросить эти мысли из головы, наблюдая, как Антон продолжает уборку: складывает стопками расставленные повсюду грязные тарелки, собирает одежду. Заметив мой взгляд, он усмехнулся и сказал смешным голосом:

– Уж не буду, уж не буду я посуду обижать. Буду, буду я посуду и любить, и уважать.

Я непонимающе нахмурилась, и он тихо рассмеялся. Придя домой, Антон заметно расслабился, будто это его безопасное место, где все проблемы отступают.

– Вот не любишь ты поэзию! Это «Федорино горе» Чуковского. – Он виновато обвел свой бардак обеими руками, занятыми тарелками, и пошел к двери. – Поэма о плохой хозяйке, от которой ускакала посуда.

Я пошла следом, просто чтобы узнать, какая кухня в подобной квартире. Как и ожидалось, большая, с настоящей деревянной мебелью. Антон сгрузил грязные тарелки в раковину, и так занятую посудой, и пошел обратно. Я следовала за ним как домашний кот.

– Посуда уйдет, а вместо нее придет Мойдодыр, – неуверенно сказала я, указав на футболки, украшавшие спинку дивана.

Мне хотелось поддержать беседу, а стихи про злой умывальник нам с Евой когда-то читала мама. Антон одобрительно щелкнул пальцами.

– Да-да. И скажет…

Он начал было собирать одежду с дивана, но тут будто впервые осознал, в каком виде он сам, и со смешком прочел:

– Ах ты, гадкий, ах ты, грязный,

Неумытый поросенок!

Ты чернее трубочиста,

Полюбуйся на себя.

Антон бросил футболки обратно и скрылся со словами «Я в душ». Я поймала себя на том, что смотрю ему вслед с глупой улыбкой. В его доме было спокойно, и я осмелела настолько, что в отсутствие хозяина пошла бродить по комнатам.

Одна из них был заперта, за второй обнаружилась спальня – предсказуемо не прибранная, но уютная: темно-зеленые обои, узкая кровать, винтажный постер с машиной. Наверное, тут была комната Антона, когда его мама еще не погибла. И нет, я не стану думать о своем отце как об убийце. Антон ошибся, такого не могло быть. Бросить семью, конечно, плохо, но вот это…

Сюда Антон со своей поспешной уборкой не добрался, и я собиралась выйти, чтобы не слишком вторгаться в его личное пространство, но тут заметила на письменном столе свернутый лист ватмана, как для школьных стенгазет. Мне стало любопытно – это ведь не что-то личное, может, плакат какой-нибудь. Что рисуют в их городе на самодельных плакатах? «Волшебные двери открываются на себя, не ударьтесь лбом»?

Конечно, решение было так себе, чужое трогать нельзя. Я всю жизнь была хорошей, но этот город… Здесь я чувствовала себя такой свободной, слишком свободной – наверное, оттого, что скоро покину его навсегда. И я поступила эгоистично: подошла к столу и развернула плакат.

Там была очень мелко нарисованная от руки карта – судя по всему, центра Петербурга. Я залюбовалась. Такая тонкая работа: крохотные улочки, кое-где схематичные изображения соборов, памятников, деревьев. Подписи с названиями мест появлялись редко – и всегда в тех