Рассказы 28. Почём мечта поэта? - Артем Гаямов Страница 13

А затем сел, как был, в пальто за машинку, вставил капсулу и напрямую, минуя приемный лоток, принялся за текст. За «рассказ», как это называли в книгах. Рас-сказ.

Час спустя – уже налипли на стекло бельма сумерек – бережно убрал капсулу во внутренний кармашек. Халат бросил в камин. Лук сунул за пазуху. И сошел по лестнице, ступая неслышно, не чувствуя онемевшими пальцами ни холода, ни боли, вдыхая только слабый-слабый медовый запах.

Вышел. Оскользнулся на мерзлом камешке. Взмахнул руками, поймал равновесие за хвост, как в книгах ловили синюю птицу, – и побежал, будто полетел на коньках по ледяным дорогам, а птица тащила его на хвосте, освещая путь.

Сумерки наливались туманом; последней вспышкой, разрывая его на миг, полыхнуло лиловое солнце. А потом солнце проглотила черная река, и чернота выплеснулась из берегов, затопила город, людей и тени. И никто до самого утра не мог бы в этой черноте отыскать Федора – даже он сам.

Он бежал, шел, брел на ощупь за птицей, и ныли пальцы – «Отчего ноют, я ведь литеры не жму?», и болела голова – «Отчего болит, я ведь о длиннотексте не думаю?», и что-то внутри тянуло, щемило, и от боли этой взбухало все тело, и устало было, и больно, и зябко, и удивительно сладко, вот как если бы съел он те лиловые луковые цветы. И если бы съел – обязательно разглядел бы, как горят в этой тьме, в этом раскинувшемся небе громадные птичьи перья: алые, золотые, зеленые.

…Под рассвет Федор вышел к окраине. Чернота вернулась в берега и посерела, солнце белым шаром выкатилось и зависло, подрагивая, над рекой, делающей изгиб у хутора, мельчающей, продрогшей. Куда было дальше – Федор не знал. Ушел бы на те далекие планеты, о которых прочел, да кто его знает, где туда дорога? Ушел, ушел бы туда, где чай, где яблоки, где любовь и гений… Но как туда доберешься?

Да и вон уже люди, фигуры на холме – серые, серые… И нет птицы, чтоб тащила вперед. И нет уже сил ни бежать, ни ползти даже. Нет сил…

Федор с тоской вытащил капсулу, посмотрел сквозь нее на солнце. Золотое-то какое оно в этой сини, в пронзительной этой синеве, в квинтэссенции, в эпитафии! Плещется в капсуле, будто рыбка. А вокруг – серые волны, белые гребни захлестывают, облизывают каменные стены какого-то дома, сборища ячеек, полчища сот.

Федор перевел взгляд на дом. И озарило («Осенило», как в книгах писали): Хранилище. То самое, где делали прежде топливо, где Первая артель работала еще до того, как выстроили для авторов отдельные соты, холодные клубы.

– Гражданин Осинин! Стоять! За оказанное сопротивление ранг будет понижен с «Мрамор» на…

«…как раз в Хранилище сидели – без тепла, без света, капсулоприемники и те были без фильтров…»

Серые фигуры спускались с холма цепочкой – а Федор стоял в низине, сжимал капсулу, и будто бы горловину мешка стягивали шнурком. И будто бы дышать даже становилось трудней. И будто бы самые остатки смысла вытесняли, выдавливали, стягивая шнурочком, из его тела.

– Стоять! Капсулу положить на землю! Ранг понижен до «Гранит»!

Федор засмеялся хрипло, поднял еще раз капсулу на солнце, пальцем через стекло дотронулся до синего неба, желтого солнышка – и шагнул в провал, черневший там, где была дверь у Хранилища.

– Ранг понижен до «Известняк»! – донеслось снаружи. А внутри было сумрачно, свет проникал сквозь пыльные стекла, сквозь пустые проемы. Хранилище глядело ими, будто глазами, дышало на Федора гулкими коридорами, эхом, пылью. Шуршало под ногами, шепталось, трещало и искрило тихонько. Федор подумал, старая проводка, но опустил глаза и понял: шуршат оболочки коробочек, кожурки топлива. Вот, значит, почему Хранилище. Книги тут хранили… И делали из них горючие брикеты каминные…

Позади грохнул выстрел. Федор взвизгнул, понесся скорей, не разбирая дороги. Вспыхивало под ногами; скользко было бежать по пыли и катким кожуркам, темно, весело; снова выстрелили – и Федор заорал от страха, предсмертного отчаянного задора.

Споткнулся о железку. Упал. Просвистело что-то над головой; говорят, в тех, кого «осинило», стреляют сонными пулями. Может, как раз такая?..

И ведь даже если поднимется, не успеть уже убежать.

Федор еще крепче сжал капсулу. Хотел раздавить – и такой жалостью окатило сердце, что перевесило страх. Прольется синева и сгниет на этих половицах в белой плесени, в серой пыли. Нельзя. Нельзя!

Вопили, мчались к нему, слабый свет рябил в мельтешении шагов и криков.

Федор тяжело повернулся к стене, набок, скосил в пол глаза. Когда добегут – лучше уж их не видеть…

Блеснуло перед самым лицом.

Знакомо, холодно екнуло в желудке; вот ведь, надо же как, подумал Федор. Кряхтя, извернулся поудобней.

– Ранг понижен до «Пыль»!

Ишь, совсем рядом уже. Ничего, ничего; если это не то, то уж все равно где, сколько; а если то, что он думает, – то ему и секундочки хватит.

Да. Оно. Капсулоприемник. Пыльный («Ранг понижен до “Пыль”!»), непривычно широкий, старой-старой модели. И все-таки – исправный: моргнул, когда Федор его коснулся, гляди ж ты…

– Осинён! Осинён, с-скотина! – раздалось в пяти шагах. Первый из серых бежал в отрыве, впереди остальных; со страстью, с жаром скакнул вперед зверем – и об ту же железку запнулся, что и Федор, повалился сверху. И, пока не пришел он в себя, появилась у Федора одна секундочка.

Федор вложил капсулу в приемник. Безнадежно, с нежностью тронул стекло пальцем и нажал кнопку.

Еще секундочку ничего не происходило, а потом капсуловод засосал капсулу, небо на миг полыхнуло синим во все окна, во все разломы – а потом всадили в Федора сонную пулю, и чернота снова вышла из берегов, и никому в этой черноте было до него не добраться – даже ему самому.

* * *

По скользкому асфальту печатали шаг конвойные. Между ними ступал человек в сером. С реки шел стылый ветер – дул, свистел по молчавшим улицам.

Граждане, дети, взрослые выходили из сот; глядели на конвой задумчиво, а затем переводили взгляды: одни – в небо, другие – друг на друга.

Федор тоже глядел на граждан – глядел, пока штык не ткнулся в лопатку: под ноги, мол, смотри. Но прежде чем опустить глаза, Федор заметил, как мальчик в пальтишке выронил серый флажок, да так и не поднял.

Артем