Рассказы 28. Почём мечта поэта? - Артем Гаямов Страница 12

Всю ночь Федор видел золотые цветы до неба, алое солнце, белые облака, сизых птиц, рубиновую землянику в траве. Он не знал, что это, и виделось ему, что земляника – красные бусины, рассыпанные в изумрудных травах, росших на бескрайних лугах.

Он проснулся в поту, голодным, сжимающим в горсти невидимую землянику, и вспомнил вдруг, что в воскресенье клуб не работает, а капсул у него больше нет.

* * *

Звякнул будильник.

После того как скользкая, пересыпанная специями перловка исчезла в мусоропроводе, Федор попытался задавить тошноту чашкой кофе. Затея эта была такой же безнадежной, как и поход по улицам в надежде найти случайно пустую, целую капсулу.

Можно было отправиться к клубу Пятой артели, порыться в снегу в канаве. «Пятым» недавно поставили самые новые фильтры; по слухам, они блокировали каждый шестой текст, а длиннотексты не пропускали вовсе. Не прошедшие фильтрацию капсулы капсулоприемники сплевывали в канализацию, а трубы вели в канаву у стены. Конечно, капсулы там полные, но можно попробовать выли…

Да зачем выливать? Капсулы, не прошедшие фильтры Пятой артели, наверняка проглотит его собственный старенький домашний фильтр. И не надо будет крошить специи в желудевый кофе, не надо будет запахиваться в халат и вымучивать серый текст!

– Прекрасно, прекрасно, – шептал Федор, натягивая кальсоны и сапоги. – Председатель будет доволен…

Он нервно обошел комнату, проверяя, не оставил ли что на виду; оторвал и сунул под пальто наудачу перышко лука. Лиловые цветы уже опали, и медовый запах ушел, но луковые стрелки после синей капсулы не желтели, не жухли – так и стояли сочно-зелеными, нацеленными в серые небеса.

Уже у дверей Федора остановил телефонный звонок. «Узнали», – мелькнуло в голове. Очень спокойно, очень медленно пересек Федор комнату. Твердой рукой взял трубку.

– У аппарата Федор Осинин, Третья артель авторов, ранг – «Мрамор».

– Ты чего так официально? – удивился председатель. Удивился, впрочем, как-то рыхло, одним голосом. И велел: – Приходи в клуб. Сейчас.

– Воскресенье же, – механически проговорил Федор, чувствуя, как сердце от облегчения едва не выскакивает ликующе из груди.

– Приходи, – повторил Николай. Тихо, едва разборчиво добавил: – Езжай скоростным. А не будет скоростного – беги.

Сердце замерло – а потом перестукнуло невпопад и забилось часто-часто, захлебываясь. Федор опустил трубку на аппарат, выдохнул и вышагнул из ячейки в холодный январь, в серое утро с непотухшими звездами.

* * *

Сота клуба встретила пустотой. Скрипели половицы. Крепче обычного пахло карболкой и штукатуркой. Моргали в сонном режиме капсулоприемники, поблескивали пустые свежие капсулы на следующую неделю. Федор поднял воротник, сунул руки в карманы; отгородиться хотелось от этого сияния, от моргания и жемчужного блеска.

Председатель стоял у окна. Услышав, как хлопнула дверь, обернулся. Посмотрел на Федора рассеянно, безнадежно. Федор хотел было поздороваться, спросить: что за нужда такая – в воскресенье в клуб? Но в камине треснул, разломившись, уголь, Федор глянул машинально в огонь – и вскрикнул, скрутился, будто прихватило резью или камнем запустили в живот. Выдохнул:

– Это… что? У тебя откуда… коробочки?

– Книги это, Федор, – ответил председатель буднично и спокойно, до дна спокойно, мертвецки. – Книги это называется.

– Книги, – повторил Федор одними губами. Слово на вкус показалось рассыпчатым, как печенье. Как крошечка бархатного пирога со сливами, пробованного когда-то в деревне у прабабушки-ростовщицы. – Откуда у вас?

– А ты, значит, видал их, да? Ну так и думал, – бесцветно проговорил председатель. – По показателям твоим видно.

– Что? Что видно? – вскинулся Федор. – По каким еще показателям?

– Да по капсулам же, Федя! – с внезапным раздражением воскликнул Николай. Подошел к камину, нагнулся, взял в руки толстую маленькую коро… книгу. «Книга», – повторил про себя Федор, смакуя. – Тексты твои бледней и бледней в последнее время, едва фильтры проходят. Знаешь же, наверно: я по всем артельщикам статистику веду, у кого какая интенсивность цвета. Бледнеет твой, Федя. А ведь жемчужины выдавал когда-то. Куда делось?..

Федор молчал. Председатель молчал. Старые-старые часы молчали: давным-давно они не шли, только дежурный каждые полчаса перерисовывал тушью стрелку; некому было в воскресенье.

– Вон куда делось, – сказал наконец председатель и щелкнул ногтем по обложке книги. – Все от них. Что у тебя, что у Сашки, что у Левы, что у Антошки…

Сашки. Левы. Антошки.

Имена отдались эхом; Федор напрягся, сжал виски, пытаясь вспомнить – что же они затронули, имена эти? Что там такое внутри тревожное екнуло, пробрало до печенок даже поверх страха?

Сашка… Лева… Антон.

– Сашка! Лева!.. Антон! Это их в Тринадцатую перевели!

– …что у меня, – тихо закончил председатель, не отвечая на Федоров крик. Ткнул в книгу: – А это, смотри – «Морфология волшебной сказки». Помнишь, на архетипы я Эстели жаловался? Вот, прислали мне полный перечень. Чтобы я, значит, прочитал и что-то новое выдумал. Всем председателям такое задание дали. А как? Как?! Они, – председатель махнул на книги у камина, обвел рукой соту, дернул головой на окно, а потом задрал куда-то к потолку подбородок, – они, значит, не выдумали, а я, значит, возьми да выдай? Да как, как? Как, Федя, я тебя спрашиваю?

– Не знаю, – прошептал Федор.

– Не знаешь… – протянул председатель. – А показатели падают. У всех падают. А у тебя – больше всех! И клуб пропустил. Норму не сдавал три дня. Федя…

Председатель вынул из «Морфологии» замусоленную бумажку, отчеркнул ногтем:

– Видишь? Показатель твой. Семнадцать ноль одна. А те, у кого ниже семнадцати… У Сашки вот меньше семнадцати стало перед тем, как перевели. И у Левы. И у Антона.

Федор не смотрел на бумажку; смотрел на председателя. Смотрел молча, распахнув глаза, чувствуя, как тяжелеют ноги и руки, как чугунный шар вызревает внутри и пытается задавить сердце. Как нарастает в ушах шум, нарастает с треском, с грохотом, с горячей волной и лопается оглушающе-резко, и кажется, что вытекает кровь, липкая и теплая, красная, яркая, а когда останавливается и становится тихо, в соте клуба Третьей артели авторов раздается:

– Беги, Федор. Беги.

– Капсулу… дай…

И ноги сами выносят на улицу, тащат вперед податливое тело и стучащее сердце, возносят на империал[1], ссаживают на верной остановке, вталкивают в ячейку, останавливают посредине и дают сердцу сигнал: включись! Сердце включается. Федор трясет головой, прижимает изо всей силы ладони к груди, потому что больно так, будто кашлял, кашлял и едва не выкашлял легкие вместе с дымом, смогом, душою.

Хрустнула, ломаясь под пальто, стрелочка лука. Брызнул луковый сок.

Федор подскочил к холодному ящику под окном, вынул хлеб,