Криминалист 8 - Алим Онербекович Тыналин Страница 5

И наконец последний кадр. Дверь черного хода, изнутри. На двери никаких следов взлома. Засов целый.

Я разложил все восемь снимков и долго стоял над ними. Брэдшоу молчал, он это умел, когда нужно.

Я обошел ящик, посмотрел на снимки сверху, потом сбоку, потом снова сверху. Взял кадр номер пять, поднес ближе к свету.

— Бумага, — сказал я. — На которой напечатано «Soplón». Где она сейчас?

— В вещдоках полицейского участка, в отделе центрального района. Запечатана в пакет, лежит со всеми прочими в железной полке.

— Отпечатки пальцев снимали?

Брэдшоу пожал плечами, что в его исполнении выглядело как приглушенное землетрясение.

— На бумаге не снимали. На машинке снимали. Нашли отпечатки Фуэнтеса, секретарши и еще троих, личности не установлены. Полицейская лаборатория пробила по местной картотеке Майами, ничего не вышло. Дальше не пошли.

— Через ФБР пробивали?

— Нет. Ромеро не отправлял карты в Вашингтон.

— Почему?

— Потому что это Ромеро. — Брэдшоу вынул сигарету изо рта, посмотрел на нее, снова сунул в рот. — Он считает, что пробивать через Вашингтон это значит признать, что местные ребята не справились. А для Ромеро личное самолюбие выше раскрытия дела. Особенно дела, по которому ему кто-то очень доходчиво объяснил, что лучше не торопиться.

Я положил снимок обратно в ряд, прошел к креслу. Опустился на корточки рядом, не касаясь.

Посмотрел на спинку с борозд от проволоки. Посмотрел на пол. Бетон в шести футах от кресла потемнел в виде неправильного овала примерно фут в поперечнике, здесь скопилась кровь, вытекшая из раны и с одежды.

— Где брали отпечатки на машинке? — спросил я.

— Клавиатура и каретка.

— А корпус? Боковины? Рычаг возврата каретки?

Брэдшоу подумал.

— Не знаю. В отчете не сказано.

Я подошел к столу, наклонился к машинке. Достал из портфеля пинцет «Доу Корнинг», стерильный, в индивидуальной упаковке.

Не для отпечатков, для волокон, волос, того, что может зацепиться за металлические углы. На правой боковине корпуса, у самого края, в месте, где металл загибается вниз, обнаружилась тонкая темная нить.

Длиной примерно четверть дюйма, темно-синяя, шерстяная или полушерстяная, с мелкой витой структурой.

Я снял ее пинцетом, поднес к лампе. Нить не из той рубашки, что на Фуэнтесе на фотографии, у него белая хлопковая, с короткими рукавами.

Это синяя шерсть. В Майами, в декабре, при семидесяти восьми по Фаренгейту, шерсть носят только люди, прилетевшие с севера. Или работающие в холодильных камерах.

Я достал из портфеля прозрачный пластиковый пакет «Зиплок», шесть на четыре дюйма. На нем фломастером надписал: «Контора Флорида Марин Фиш, 11.26.72, машинка Олимпия, прав. боковина, синее волокно». Сложил пинцет с нитью внутрь, запечатал.

— Это они проглядели? — спросил Брэдшоу.

— Они даже не искали. Им сказали снимать отпечатки с клавиш, они сняли только там. Боковины никто трогать не догадался, там обычно ничего нет.

— Кроме случаев, когда все-таки есть.

— Да представь себе.

Я выпрямился и еще раз обвел комнату глазами. Шкаф «Стилкейс» с приоткрытым ящиком стоял там же, где стоял до моего прихода.

Я подошел, выдвинул верхний ящик до конца. Внутри папки, разделители из плотного желтого картона, маркировка от руки: «Рейсы 1972 январь — март», «Рейсы 1972 апрель — июнь», и так далее.

Папка «Рейсы 1972 октябрь — настоящее время» отсутствовала. Между разделителями за сентябрь и ноябрь пустота, как будто выдранный зуб.

— Брэдшоу, — сказал я, не оборачиваясь. — В описи изъятых документов фигурирует папка с журналами рейсов за октябрь?

Брэдшоу подошел и заглянул через плечо. Достал из портфеля копию протокола Ромеро на двух страницах, перелистал.

— В протоколе изъятых документов вообще ничего нет. Графа пустая.

— То есть из конторы убитого осведомителя, утром после убийства, никаких бумаг полиция не забирала?

— Согласно протоколу нет.

— Великолепно. А папки за октябрь нет.

— Как видишь.

Я закрыл ящик. Посмотрел на нижний, он тоже выдвинут на полдюйма, не до конца, как будто кто-то торопился и не задвинул как следует.

Внутри лежали бухгалтерские книги в зеленых тканевых переплетах. Я проверил корешки: 1969, 1970, 1971. Книги за 1972 год не было.

— И книги за этот год тоже нет.

Брэдшоу вынул сигарету изо рта и посмотрел на меня. Потом достал латунную, потертую зажигалку «Зиппо», с гравировкой «3-я Морская дивизия, Кесань, 1968».

Прикурил наконец-то. Затянулся медленно и выдохнул дым в сторону открытой двери.

— Кто-то здесь побывал между убийством и приездом полиции, — сказал он.

— Или после приезда полиции и нашим визитом.

— Может и так.

Я снова посмотрел на снимки, разложенные на ящике с рыбой. Восемь штук, размером восемь на десять, черно-белые и глянцевые.

На седьмом отпечаток подошвы в крови. «Корковэн», одиннадцатый размер. На пятом листок с одним словом по-испански.

«Soplón» это не просто слово. На нашем сленге это была бы записка с надписью «крыса», прибитая гвоздем ко лбу мертвого подельника.

Послание тем, кто понимает, обращенное к тем, кто умеет читать. Фуэнтеса не просто убрали, его выставили как послание.

Кому-то здесь, в этом порту, нужно было увидеть это лично. Может, тем, кто еще раздумывал стать осведомителем. Может, тем, кто уже им был.

Колумбийский галстук это профессиональный знак. И тот, кто его повязал, не торопился.

Он сел за машинку, напечатал шесть букв одним пальцем, расправил листок на столе и выровнял. Потом, видимо, вытер ручку и клавиши машинки тряпкой, а вот боковины забыл. И ушел через черный ход а может даже через парадный, спокойно, как человек, выполнивший нелегкую работу.

А утром пришел грузчик за накладными, заглянул в окно и побежал к телефонной будке у рыбного рынка.

— Брэдшоу, — сказал я. — Как звали грузчика, который нашел тело?

Брэдшоу затянулся, прищурился, вспоминая.

— Эктор Перейра. Пятидесяти двух лет, кубинец, работает у Касаса с шестьдесят третьего.

— Где он сейчас?

— Дома, надо думать. Он на работе с тех пор не появлялся. Сказал управляющему, что ему надо отдохнуть.

— Завтра поговорим с ним.

— Хорошо. — Брэдшоу выдохнул дым. — Сегодня давай я отвезу тебя в гостиницу. У нас тут пять часов разницы во времени с Вашингтоном и столько же между обедом и ужином. Утром поедем к Перейре, потом на оптовый рынок, к открытию, в четыре утра.

— В четыре?

—