Криминалист 8 - Алим Онербекович Тыналин Страница 4

Контора оказалась примерно такой, как описывал Брэдшоу, то есть маленькой. Я прикинул на глаз, десять футов на двенадцать, не больше.

Окно с решеткой выходило на причал, стекло заклеено снаружи серой полицейской лентой. Дверь черного хода в дальней стене, заколоченная изнутри двумя досками крест-накрест.

Бетонный пол выкрашен темно-серой краской под цвет палубы, по краям краска облезла до бетона. Стены оштукатурены и побелены, под потолком желтые разводы от протечек.

Слева у стены металлический шкаф «Стилкейс» салатного цвета, на четыре ящика, верхний наполовину выдвинут. Рядом канцелярский стол из ламинированного ДСП с металлическими ножками.

На столе пишущая машинка «Олимпия Эс-Эм-9», портативная, в потертом кожаном чехле, рядом стопка накладных, перевернутая чашка с отколотым краем, пустая банка кофе «Бастелло». Между шкафом и столом деревянное офисное кресло на колесиках, с потертой кожаной обивкой.

Спинка темно-коричневая, в нижней части следы от проволоки, две глубокие борозды через дерево.

— Это то самое, — сказал Брэдшоу. Он стоял у двери, не входил дальше порога, жевал свою незажженную сигарету. — Кресло. Полиция оставила, не забрала на экспертизу. Ромеро решил, что это лишнее.

— Лишнее, как же, — повторил я.

— Ага. Зачем экспертизе кресло, на котором двое суток висел труп с перерезанным горлом. Лишняя работа для лаборатории.

В центре комнаты, ближе к столу, стоял длинный деревянный ящик высотой по пояс, для хранения рыбы, обитый цинком изнутри, с откидной крышкой. Цинк пожелтел от старости и въевшейся рыбьей чешуи, но на верхней доске, с торца, явственно темнело пятно неправильной формы, размером с обеденную тарелку.

Кровь, впитавшаяся в дерево, побуревшая до цвета крепкого чая. Под ящиком на бетоне еще пятна, поменьше, в виде дорожки к креслу.

Я достал взятый у Брэдшоу «Никон Эф» с черным корпусом, видоискатель с призмой, объектив пятьдесят миллиметров, светосила один и четыре. К нему прилагалась импульсная вспышка «Вивитар 283», на синхрокабеле. Зарядил пленку «Кодак Три-Икс Пан», четыреста единиц чувствительности, тридцать шесть кадров.

— Сначала общие планы, — сказал я больше себе. — Потом детали.

Брэдшоу отступил еще на полшага в коридор, чтобы не попасть в кадр. Я снимал методично.

От двери общий вид комнаты, потом четверть оборота вправо на стол с пишущей машинкой, еще четверть ящик и кресло, еще четверть только шкаф. Восемь кадров круговой панорамы, каждый с перекрытием около двадцати градусов.

Вспышка била в стены резкими белыми хлопками, между вспышками комната снова становилась серой и мертвой.

Потом крупные планы. Пятно на ящике, с линейкой «Старретт» на двенадцать дюймов рядом для масштаба. Борозды на спинке кресла, штангенциркулем замерил ширину каждой борозды, одна восемнадцатая дюйма, проволока тонкая, оцинкованная, такой обычно вяжут краболовные ловушки.

Дорожку капель на бетоне. Стол. Машинку. Поверх машинки лист бумаги в каретке пустой и желтый. Рядом со столом, на полу, бумажный пакет «Винн-Дикси» с какими-то квитанциями.

Закончив снимать, я положил аппарат на стол и сказал:

— Фотографии с места преступления у тебя?

Брэдшоу вынес из машины черный кожаный портфель с латунными замками, поставил на ящик, открыл. Достал картонную папку, перетянутую резинкой. На обложке штамп майамской полиции, номер дела, дата: «25 ноября 1972».

— Ромеро дал копии. Со скрипом. Мне пришлось напомнить ему про Закон о свободе информации. Он сказал, что слышит о нем впервые. Я сказал, что в таком случае придется оформить запрос через районного прокурора. Тогда Ромеро вспомнил, что вообще-то слышал и даже читал про такой Закон.

Я снял резинку. Восемь черно-белых снимков, восемь на десять дюймов, глянцевые, на бумаге «Кодак Поликонтраст». Снимал штатный фотограф полиции, это видно по оборотной стороне, штамп с номером и подписью, имя Х. Альварес.

Кадрирование среднее, экспозиция корректная, фокус есть, но без той точности, какая получается у человека, который думает над каждым кадром. Просто отработал, вошел, нащелкал восемь стандартных ракурсов и ушел.

Я разложил их на ящике, рядом с пятном крови, в два ряда по четыре. Брэдшоу стоял рядом и молчал.

Кадр первый. Общий план комнаты от двери. Стол, ящик, кресло у ящика, фигура в кресле. Тело Фуэнтеса откинуто назад, голова запрокинута, подбородок задран к потолку.

Руки заведены за спинку, кисти не видны, связаны проволокой. Грудь рубашки темная от крови, штаны темные. Под креслом лужа.

Кадр второй. Тот же ракурс, ближе. Видно лицо. Глаза открыты, смотрят в потолок. Рот открыт, и из рта вниз свисает то, что сначала кажется куском мяса, а потом, когда глаз различает происходящее, оказывается языком, вытянутым через разрез на горле. Разрез глубокий, от уха до уха, неровный, кромки рваные, кто-то пилил ножом, не резал ровно одним движением.

Дальше на фотографии крупный план шеи и лица. Здесь тоже видна работа, язык протянут через разрез снизу вверх и наружу, лежит на груди как шейный платок, отсюда и название, корбата коломбиана.

На рубашке кровь не размазана, не растекается хаотично, дала ровные полосы по складкам ткани, что бывает, когда человек к моменту разреза еще сидел прямо, и сердце еще качало кровь.

— Живьем резали, — сказал я.

— Да, — сказал Брэдшоу. — Доктор Гонсалес, окружной коронер, подтвердил. Артериальное кровотечение. Минут пять-семь жил, пока не упал в обморок и сердце не остановилось. — Он перекатил сигарету из одного угла рта в другой. — Гонсалес сказал, что давно такого не видел. С Корейской войны.

Кадр четвертый. Кисти рук, снято со спины кресла. Запястья перетянуты медной проволокой в два витка, концы скручены плоскогубцами. Под проволокой кожа содрана до мяса, Фуэнтес отчаянно пытался освободиться. Долго пытался.

Следующий пятый. Стол с машинкой. На столе, рядом с машинкой, листок бумаги формата восемь с половиной на одиннадцать дюймов, белый, обычный машинописный. На нем одно слово, напечатанное прописными буквами: «SOPLÓN».

Шрифт характерный, со слегка закругленными засечками. Я наклонился к машинке на столе, посмотрел на шрифтовой блок.

«Олимпия», шрифт «пика», десять знаков на дюйм. Печатали с той самой машинки, что стоит здесь. Печатали неторопливо, убийца сначала разделался с человеком, потом сел за стол и набрал шесть букв одним пальцем, потому что для двух пальцев нужна сноровка, а для одного нет.

Фотография шестая. Общий план комнаты с другого ракурса, от окна. То же самое, что и первый, только зеркально.

Кадр седьмой. Пол под креслом. Лужа крови, в ней отпечаток подошвы.

Частичный, передняя половина, рисунок «вафля», глубокие квадратные