В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский Страница 4

Больше получаса я не выдержу, это точно. А то и меньше не выдержу... Хоть бы табуретку поставили, суки, хоть бы ящик из-под пива. Пьют же они здесь наверняка, невозможно ведь сидеть в этих стенах и не пить запоем! Не закинуть ли нитроглицеринчику? Или валидолу? Валидол вкусней.

В одиннадцать сорок две где-то — как будто за тридевять подземелий отсюда — залпом грохнули засовы, провернулся цепной барабан, грянули торжественный печальный сигнал фанфары титановых петель, и стальная дверь пришла в движение. Старлей слова не успел вымолвить — разъярившийся в ожидании страстно жаждущий в туалет писатель, перехватив трость подмышку набалдашником перёд себя, в другой руке, как кинжал, по-сицилийски, в ладонь, сжимая горячий паспорт, ринулся вперёд. И дверь распахнулась перед ним настежь, открывая вроде бы тамбур, узкий наподобие корабельного, и там, в тамбуре, в сумраке мелькнул масляный блик на лысине ленинским аллюром несущегося навстречу человека, и Стругацкий, не в силах затормозить, налетел на этого лысого, толкнул его животом и с размаху встал ему на ногу.

— ********! — воскликнул лысый, но не матом.

Хорошо, что боты надел, а не чоботы английские, с подошвой, подумал Стругацкий. Тогда бы у него перелом плюсны, а мне век воли не видать. Кого же это я, да так удачно?

— Э-э-э... — сказал он, силясь отступить, хотя бы сойти с мягкой отдавленной ноги, и дополнительно топча её. Назад ходу не было: мощно подпирал старлей, сопя, скрипя и лязгая, как танк, не давая табанить.

— Товарищ Стругацкий! — отчаянно крикнул старлей прямо в ухо.

Отдавленный лысый молчал и бился всем телом о живот Стругацкого.

— Э... Я прошу прощения! — сказал Стругацкий, силясь сориентироваться. Перед ним в тамбуре ведь не только этот лысый с отдавленной ногой был, их было двое спереди, этот лысый в очках, на кого он налетел, и за ним какой-то квадратный, через лысину первого с сопением упирающийся Стругацкому в грудь ладонями. Видны оба были контражуром, на фоне освещённого коридора. Тамбур был узкий и длинный. Лысый отчаянно, молча и безуспешно возился. Ладони второго были огромные и каменные.

— Вот это, так сказать, хорошенькое дело! — закричал, наконец, лысый, прекращая сопротивление. — Валера, да убери ты руки свои, выпусти меня назад!

— Слушаюсь, — сказал квадратный близко и жарко. Огромные манипуляторы в пиджачных рукавах отодвинулись, втянувшись. Перед Стругацким образовалось свободное пространство, ногу из-под него выдернули. И сразу стало светлей.

— Ну проходите же, товарищ! — сказал знакомый голос, весьма недовольный.

Стругацкий шагнул из тамбура в предстоящий коридор. Его ждали. Горбачёв, потирая грудь под галстуком, а пострадавшую ногу поджав, смотрел на Стругацкого с удивлённым любопытством, раздражённо, но не зло. Родимое пятно у него на лысине действительно было.

— Здравствуйте, Михаил Сергеевич, товарищ Горбачёв, — проговорил Стругацкий. — Я прошу прощения. Сослепу налетел. Вот мой паспорт.

И он протянул Горбачёву паспорт.

— Не ему!.. — пискнул басом кто-то ещё. (Да сколько же их тут? А, вот, ещё один, третий. Какой-то подполковник с полуобнажённым пистолетом. Это он пискнул басом. Вообще-то странно, что всего трое. Должно же быть человек двадцать. Или нет?..) Тут Горбачёв засмеялся, опустил ногу, взял паспорт и раскрыл его, поправляя очки.

— Струɦацкий Аркадий Натанович, — прочитал он с выражением. — Аɦа! Так вот это кто ɦенеральных секретарей топчет, ба-ба-ба! — провозгласил он, обильно жестикулируя свободной рукой. — Известный писатель о фантастике Аркадий Струɦацкий! Ну что же. Наслышан, наслышан. Ну, увсё правильно, увсё верно. Увам сюда. Увас там ожидают! Увот и повестка тут же, аɦа. Опаздываете, товарищ Струɣацкий! Это же как в том анекдоте, товарищи! — объявил он, повернувши корпус как-то так, что стало ясно, что он обращается сразу ко всем людям доброй воли, включая колеблющихся и беспартийных. — Не знаю, так сказать, укто едет, но шофёром у него сам Леонид Ильич! Ха-ха-ха! — Смеялся Горбачёв заразительно и с удовольствием. — Ну, что ж! А у нас, товарищи, ɦенеральный секретарь, Председатель Президиума6 паспорта у посетителей проверяет стало быть. А должны это делать увы, подполковник! — вразумляюще проговорил он непосредственно подполковнику и похлопал его по галстуку паспортом. — Ну что ж, ничего, товарищи. Смешно увышло. Даже я как-то повеселел. У нас увсе профессии почётны! Увы согласны со мной, товарищ Струɦацкий? Нате вам свой паспорт. Увы как ɦора! Простите, что задержал, проходите. Отдавили мне ноɦу несильно, не беспокойтесь. А то чуть теракт у нас с вами не вышел! Расскажу сегодня моим, как писатель Струɦацкий мне ногу отдавил, ха-ха-ха, не поверит никто!

— Вы меня простите, товарищ Горбачёв, — сказал Стругацкий серьёзно. — Сослепу я, так.

Горбачёв махнул рукой.

— Живы, и слава богу, — сказал он в тон. — Иногда полезно чтобы и ɦенеральному секретарю отдавили что-нибудь. Чтобы не расхолаживался, чтобы не зазнавался. Чтобы чувствовал! Это же увам не выпить-закусить, товарищи, когда чувствуешь. Ну, мне пора. С увами сейчас поговорят, вас ждут, а вы уж прислушайтесь там, я вас прошу, товарищ Струɦацкий. Потому что сложилось мнение, что есть необходимость вашего участия, я увам больше скажу, сотрудничества. Всего увам доброго, до новых встреч. Валера, давай-ка вперёд. А увы, подполковник, разберитесь со своим телевизором. Знаете, сколько он, наверное, стоит? А увладеть им не научились. А пора бы уже. Предупреждать подобные столкновения. Ну, что же? До свиданья, товарищи! С наступающим вас праздником, товарищ Струɦацкий!

Квадратный человек с каменными руками и наскальным профилем протиснулся между генсеком и Стругацким в тамбур. Горбачёв, тем временем, простёр руку пожать, Стругацкий сунул паспорт свой куда попало за пазуху, осторожно, борони бог задеть Хикари-Тико-Удо, Сверкающего Боя с небесной Ногой, отдавленной на земле, переложил трость из-под правой подмышки под левую и ответил на высочайшее мягкое, но вовсе не чиновничье пожатие. Горбачёв был без пиджака, в сером шерстяном жилете и малиновом галстуке с крапинкой. По-домашнему. Он был вообще-то довольно высок, не коротышка. И родинка. Когда буду всё рассказывать, пронеслось в голове, отдельно совру, как я, стойкий старик Стругацкий, сдержался, чтобы не послюнить палец и не потереть ему родинку на предмет подлинности. Какое там — «всем», тут что ни расскажи, сплошной «Ленин и печник» на выходе... Мокасин я ему уделал вон как... Бобу расскажу, но не по телефону. Двадцатого и расскажу. Пусть восчувствует.

— И вас также с наступающим, Михаил Сергеич, товарищ Горбачёв, — сказал Стругацкий.

— Съездили, говорят, в