Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов Страница 5

Он промолчал.

В ушах гулко бухала кровь. Адреналин жег вены, требуя действий, но мозг оставался холодным. Один неверный приказ, и живой Бонапарт превратится в мертвого, а труп императора был нам не нужен.

Наполеон вернул контроль над лицом фантастически быстро. Для любого другого — феноменально, но для него самого — непростительно поздно. Суеверный фаталист увидел бы в этом крах всех планов. Бонапарт увидел в этом тактическую проблему, которую следовало решить.

— Сколько вас? — бросил он.

Я промолчал.

— Где ваш командир?

Я снова промолчал. Бонапарт скосил глаза на Дюрока, затем уставился на меня.

— Вы хоть осознаете, на кого подняли руку?

Ему были нужна пара секунд, за которые жандарм успеет обойти колесо, ординарец зайдет мне во фланг, а мамелюк высвободит нож.

Я разгадал этот маневр поздно, взгляд, как примагниченный, висел на его пистолете. Классическая ошибка.

Лукьян направился мне наперерез и с хряском впечатал приклад ружья по руке с пистолетом, снизу вверх, впритирку к моему локтю.

Император дернулся, пальцы разжались. пистолет звякнул о подножку и улетел в грязь под колесо.

Тело инстинктивно сжалось в ожидании выстрела, которого так и не случилось, ладони перехватили трость дувуручным хватом. Лукьян глухо сипел.

— Назад, — процедил я.

Он отступил на полшага, оставшись прикрывать мой бок.

Спорить бессмысленно. Лукьян будет торчать здесь живым щитом до упора. Если выберемся — сгною на гауптвахте. Сейчас он свое право отстоял.

Рустам взревел раненым зверем и навалился на Ивана всем весом. Механик уперся подошвой в ступицу, вдавил запястье мамелюка в борт и рванул плечо вниз, блокируя рывок к императору. Лезвие с мерзким скрежетом проехалось по деревянной обшивке, Иван перехватил руку с ножом еще выше. Они резались молча, и от этой тишины мороз драл по коже: ни мата, ни воплей, только натужный хрип и чавканье грязи под сапогами.

Очнувшийся Дюрок хрипло рявкнул на жандармов. Суматоха кончилась. До них наконец дошло, что это не случайный налет на обоз. Русские диверсанты прижали императора к борту, выбили оружие и берут его живьем.

Рустам взвился пружиной, к хозяину. Но Иван держал намертво. Уперев сапог в ступицу, Ваня задрал кисть мамелюка выше плеча и с мерзко вывернул наружу. Фанатик ударил плечом, попытался поднырнуть, всем корпусом давя к подножке, где замер его безоружный император. Нас для мамелюка больше не существовало — только Бонапарт и спасительная дверца.

Всё происходило в жуткой тишине. Рустам бил жестоко: норовил достать кадык, целил в суставы. Иван молча принимал удары на корпус, менял хват и методично впечатывал тело телохранителя в деревянную обшивку. Поймав долю секунды, он подсадил мамелюка на бедро, дожал вывернутую кисть и рубанул предплечьем по руке с клинком. Нож выскользнул из пальцев, со звоном срикошетил от подножки и плюхнулся в жижу рядом с пистолетом.

Один из лукьяновских стрельцов, дежуривший у канавы, сорвался с места, выхватывая тесак. Он видел в мамелюке. быструю, яростную, готовую в любую секунду сорвать нам весь план.

— Добить⁈ — просипел парень.

На долю секунды мне нестерпимо захотелось рявкнуть: «Режь!». Убрать эту собаку — и Ивану развяжут руки, и спесь с Наполеона слетит, и у дверцы станет просторнее. Но труп верного Рустама у ног императора мог спровоцировать конвой на такой отчаянный, самоубийственный бросок, что никакая пневматика их не остановит. Мертвый мамелюк был искрой в пороховом погребе.

— Живьем! — рыкнул я. — Обоих берем!

Стрелец сплюнул. Иван тянул из-за пояса широкий ремень, мягкая воловья кожа, двойная пряжка, длинный свободный конец. Мы готовили эту сбрую для штабного курьера, чтобы спеленать его и закинуть в «Аврору», пока охрана хлопает ушами. Имя Бонапарта тогда никто даже вслух не произносил. А теперь этот ремень щелкал у его кареты.

Ваня пеленал мамелюка. Вывернутую кисть за спину, рывок второго локтя, петля вокруг талии — чтобы перебирать ногами мог, а броситься на помощь хозяину уже нет. Рустам отчаянно боднул затылком, впечатавшись Ивану в ключицу, попытался зубами вцепиться в рукав.

Лукьян молча ткнул ему ствол под ребра.

— Замри, — процедил он.

Послышался выстрел из пневматики и рука, держащая пистолет, ослабла. Пистолет Наполеона упал. Мы за доли секунды навалились на французского императора, который ответил нам отборным французским матом. Фу, сударь, а еще император — ругается как сапожник.

Внутри всё пело. Как у старого ювелира, который годами точил штихель вслепую, а сейчас вдруг увидел, что алмаз раскололся идеально, гранечка к гранечке. До одури хотелось заорать, стукнуть тростью по измазанному грязью колесу, рассмеяться им всем в лицо. Получилось!

Радость шарахнула по Отряду невидимой волной. Никто не заорал, не бросил шапку в грязь, но я всё видел. Видел, как стрелец с тесаком вдруг растянул губы в безумной улыбке и тут же спрятал лицо в воротник. Как дернулась скула Пахомова. Как Фигнер, получив очередную зуботычину, хрипло расхохотался. Внутри каждого из нас сейчас палили салютные батареи.

Стрелец накинул петлю выше локтей императора. Бонапарт уже не сопротивлялся, но и не облегчал задачу. Позволил стянуть ремень на поясе, оставив кисти спереди. Два жестких рывка для проверки. Император даже не поморщился, лишь окинул меня таким взглядом, что я почти услышал приговор, который он уже вынес каждому из нас.

Рустам, даже спеленутый, снова рванулся к хозяину. Иван впечатал его плечом, сунув конец ремня стрельцу. Теперь мамелюка вели двое. Лукьян держал дистанцию у моего плеча.

Дюрок орал сорванным голосом, стрелки и до него добрались.

Взять двоих пленников вместо одного — это двойной куш и тройной риск. Связанные идут медленнее, отвлекают лишние руки. Но бросить Рустама значило оставить за спиной фанатика, который порвет нам глотки. Поэтому взяли троих.

— Тянем к головной «Авроре»! — крикнул я.

Иван пихнул мамелюка вперед.

Группа конвоирования направилась от кареты к просеке.

Иван вел Рустама на коротком поводке, перехватив ремень у самого узла. Мамелюк семенил ногами, но малейшую попытку дернуться в сторону хозяина Ваня жестко гасил ударом плеча. За их спинами маячил стрелец с взведенным карабином.

Наполеона тащили ближе ко мне. Руки стянуты спереди, дополнительный страховочный ремень на талии. Затянуто так, чтобы корсиканец мог идти сам.

Снайперы Пахомова откатывались перебежками. Один бьет, второй меняет позицию, третий прячет линзы в чехол. Конвой у поваленной сосны вяз после каждого хлесткого щелчка: падали, тащили раненых, вслепую палили по кустам. Сам Пахомов отступал последним. Баюкая раненую руку, трубу тащил сам. Разглядев стянутые ремнями запястья императора, он на секунду дернул щекой и тут же отмахнул стрелку на канаву.

От тракта, пятясь, отходил Фигнер. Французский маскарад уже мешал