Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов Страница 4

Рявкнуть на него времени не оставалось. За деревьями уже мелькали уланские пики, а арьергард бесновался у поваленной сосны. Пространство сузилось до четырех болевых точек: карета впереди, снайперы в канаве, Лукьян слева и кусты графа за спиной. Посыплется одно и сдохнем все.

Иван обошел меня на полкорпуса. Он всматривался в карету. Мечущиеся вокруг французы существовали для него как досадные помехи.

Антипка дернулся было следом за своим подопечным, но старший стрелец грубо рванул его за плечо, ткнув стволом в сторону низины:

— Куда лезешь⁈ Держи фланг!

Он заскрежетал зубами, вскинул карабин в сторону поляков, не сводя при этом отчаянного взгляда со спины Лукьяна.

Фигнер продолжал виртуозно привлекать внимание французов, но кажется, они перестали его слушать. Маскарад трещал по швам. И все же псих-Фигнер выторговал нам те самые секунды на перебежку.

Дюрок выхватил саблю, отрывисто рявкнув что-то внутрь экипажа. Мамелюк Рустам справа осадил коня, закрыв грудью окно, и потянулся за оружием. На смуглом лице застыла абсолютная и фанатичная готовность резать любого, кто сунется к карете. Псы вроде него реагируют на угрозу рефлексами, не дожидаясь приказов.

По отмашке Пахомов снова выжал спуск, сменив угол. Улан у заднего колеса охнул и завалился набок, закупорив выезд из давки. Дорога подарила нам еще пару шагов.

Первым до козел долетел здоровенный стрелец из лукьяновских. Ухватив раненого кучера за ворот кафтана, он сдернул его вниз, освобождая вожжи. Иван уже стоял у дверцы. Я пристроился справа, Лукьян вклинился слева, выставив ствол так, чтобы контролировать и мамелюка, и затор у поваленной сосны. Звук работающей пневматики подарил раненного Рустама, бессильно падающего к нашим ногам.

— Берем живьем, — процедил я.

Ваня зыркнул на меня и взялся за ручку. Весь мир сжался для меня до его пальцев и тонкой щели между створкой и рамой.

Внутри дернулась тень.

Грохнул обычный, пороховой выстрел с облаком сизого дыма и бьющим по ушам хлопком, несоизмеримым с шепотом нашей пневматики.

Стрелец отшатнулся и осел в грязь у подножки. Пальцы бессильно разжались, парень завалился под колесо. Из-под пробитой груди в раскисшую колею толчками хлестала кровь.

Иван даже не дрогнул, втянул голову в плечи и снова дернул замок. Пороховая гарь резала глаза. Лукьян подошел вплотную ко мне, наводя ствол на правую сторону кареты.

— Лукьян, держи фланг! — рявкнул я.

Он сдал назад на полшага, контролируя дорогу, но отходить не стал. Убью дурака, если выберемся. Если.

А конвой начал приходить в себя. Жандарм спихнул поводья соседу и выхватил пистолет, ординарец ткнул пальцем в сторону нас.

Я навалился на дверцу рядом с Иваном. Кто-то внутри держал засов. Сквозь деревянную обшивку доносилось загнанное дыхание. На расстоянии вытянутой руки от меня сидел Бонапарт. По крайней мере, человек, которого все признаки выдавали за императора.

Но мамелюк Рустам очухался и сориентировался. Он метнулся к карете, буквально впечатываясь в обшивку. Готов закрыть хозяина своим раненным телом. В кулаке тускло блеснуло короткое лезвие, зажатое обратным хватом — самое то для мясорубки в тесноте.

Я только успел дернуть плечом, как Иван принял мамелюка на бедро.

Сцепились они страшно, Рустам бил со злостью, норовя распороть Ване руку. Иван бросил засов, перехватил чужое запястье и звучно впечатал кисть фанатика в борт, мамелюк вывернулся, саданул рукоятью по предплечью, дернул Ивана за ремни на груди. Началась грязная возня.

— Конвой, к карете! — надрывался Дюрок, указывая саблей направление. Двое ординарцев появились слева, третий полез через раненого офицера. Соберись они в единый кулак — и нам конец.

Снов звук работающей пневматики из кустов.

Дюрок охнул, выронив саблю, клинок звякнул о ступицу. Зажав простреленное предплечье, обер-маршал отшатнулся. На ногах устоял, но команды скомкались.

Ваня снова впечатал мамелюка в обшивку. Тот извернулся, попытался пырнуть снизу. Иван принял удар на бедро и прижал руку с ножом к дереву. Я ткнул набалдашником трости по запястью Рустама — скользнуло, удар вышел смазанным, но на долю секунды сбил мамелюку дыхалку, Ване этого хватило, чтобы вернуть контроль.

Из-за дверцы донеслась хлесткая фраза. Рустам рванул с утроенной силой.

Створка распахнулась и Наполеон шагнул на подножку.

Пистолет в его руке расслабленно смотрел стволом вниз. Одет он был в серый походный сюртук, перемазанный по подолу грязью. Был он невысоким и плотным. Вокруг бесновались кони, хрипел конвой, у колеса стыла кровь нашего стрельца, а этот корсиканец одним своим появлением заставил весь мир заткнуться.

Меня переполнило такой мальчишеской и щенячьей радостью, что стало тошно. У подножки истекал кровью наш парень, Иван насмерть бился с Рустамом. А у меня внутри всё пело. Русским жгли Москву, гробили армии, а мы сейчас держали за горло живой символ этой войны. При этом взяли там, где не справлялись империи. Пальцы затряслись предательской дрожью.

Император оглядел поле боя, взгляд скользнул по Ивану с мамелюком, зацепился за ствол Лукьяна. Снайперов в кустах он не видел, зато безошибочно вычислил сектор обстрела. На секунду задержался на бесноватом Фигнере в грязном мундире.

И наконец, уставился на меня. Пришлось заставить себя дышать спокойнее.

Соберись, Толя, перед тобой стоит гениальный хищник, который даже с петлей на шее искал слабину. Явно ведь прикидывал, кого задавить авторитетом, а кого купить.

— Назовитесь, — бросил он по-французски. — Кто старший?

Слова предназначались не только мне, этот тон привел гвардию в чувство. Бонапарт не торговался, он будто покупал себе время одним лишь фактом своего существования.

Лукьян притерся плечом к моему локтю.

Я вышел к нему, сжимая трость в правой руке. Уверен, Пахомов сейчас держит корсиканца на прицеле. После тычка в мамелюка набалдашник очистился от грязи, и бронзовая саламандра сверкнула в пороховой мгле. Я чуть приподнял ее.

Взгляд Наполеона прикипел к моей трости.

Точнее, к саламандре на набалдашнике. Заминка длилась жалкие доли секунды, но в такой мясорубке даже половина вдоха решает всё.

Неужели он узнал?

Он вылез из кареты, чтобы парализовать нас своим авторитетом и заставить споткнуться хоть на секунду. Фокус почти сработал пока он не увидел саламандру.

Дуло пистолета всё еще смотрело вниз, но ствол дрогнул поворачиваясь ко мне. Я едва не осклабился.

Меня захлестывает эйфория, мы прижали живого Наполеона. Но покажи я ему сейчас эту мальчишескую радость, он вычислит слабину.

— Так это вы, — процедил он по-французски.

Сказано было тихо, но я уловил микроскопическую паузу перед последним словом. Корсиканец нахмурился.

Я решил «подшутить» над ним. А что, бесит он меня, имею право.

— Я предупреждал. Но вы всё