Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов Страница 6

Шагая рядом с пленником, я изо всех сил держал лицо.

Внутри полыхал пожар. Хотелось скалиться так, чтоб кожа на скулах трещала. Хотелось трясти каждого встречного за грудки: смотри, вот он, живой, в кандалах, наш! Но вокруг трещали затворы, а французы уже ломились через бурелом. Эту радость приходилось сжимать в кулаке, как раскаленный кусок металла — разожмешь пальцы, и спалишь к чертям весь Отряд.

Месяцы и даже годы каторжного труда слились в этот грязный смоленский тракт. По русской грязи, в воловьих ремнях, топал лично Бонапарт.

Корсиканец быстро обрел голос.

— Вы даже не представляете, на что пойдет моя армия ради меня, — процедил он.

Корсиканец давил своим главным калибром — непобедимой армией. Он требовал, чтобы я видел в нем бога войны, за которым сейчас развернется вся эта стальная махина.

— Ровно на это мы и рассчитываем, — бросил я.

Взгляд Бонапарта неуловимо изменился. Минуту назад я был для него сумасшедшим мастеровым, но сейчас… Что-то неуловимое промелькнуло в его взгляде.

Уголок его губ дернулся, но улыбкой это не было.

— Далеко не уйдете.

Я промолчал. Это мы еще посмотрим. Наполеон Бонапарт в плену у моего Отряда. С ума сойти.

Оставалась сущая мелочь: увезти эту добычу так, чтобы сегодняшний день не стал последним в истории Отряда.

Глава 3

Мы небольшими перебежками протащили императора с его телохранителем. У французов была анархия. Там еще не до конца поняли что на самом деле произошло. И я надеялся на то, что такое состояние будет как можно дольше. У головной «Авроры» механики сбросили маскировочные ветки и сено. Двигатели пока молчали.

Рустама принайтовали к борту отдельно от хозяина. Иван сам проверил пряжки и грубо развернул мамелюка спиной к императору. Фанатик попытался вывернуть шею, но получил тычок под ребра и затих. Стрелец рядом плотоядно осклабился, проверяя натяжение, и тут же сделал вид, что просто поправляет амуницию.

Бонапарта усадили ближе к центру, подальше от бортов и рычагов управления. Я проверил крепление к поясному кольцу и страховку на руках. Затянул так, чтобы дышать мог свободно, а вот вскочить без посторонней помощи — уже нет. Император сносил экзекуцию довольно стоически, правда сверлил меня таким взглядом, что я кожей чувствовал расстрельные списки, которые он уже составлял в уме.

Лукьян навис надо мной, перекрывая сектор от завала. Когда я наклонялся к пряжкам, он делал полшага вперед. Когда проверял борт — поворачивался к полякам. Антипка из своей низины едва не сорвался с места, увидев кровь на кафтане подопечного.

Пахомов, не отрывая глаз от дороги, отступил к машине.

Снайперы прятали линзы, рассовывали баллоны и грузили сумки. Какой-то молодой стрелок скосил глаза на императора, но тут же получил от Пахомова леща. Парень вернулся к работе, но я успел заметить, как он скалится. Сегодня улыбались все, кто мог выкроить на это хотя бы полвздоха.

Добравшись до кустов, Фигнер сорвал с себя французские эполеты и с наслаждением вбил их каблуком в грязь. Стер кровь с разбитой губы — и когда только успел. Он окинул взглядом «Аврору», Наполеона, меня и еще сильнее ухмыльнулся. В глазах разведчика полыхало такое счастье, от которого становилось страшновато.

За поваленной сосной французы проломились через бурелом. Сначала в ветвях замелькали медные каски, затем штыки, а следом из порохового дыма вывалилась плотная цепь. Это был авангард, но каждый из нас понял, что охота началась.

Кто-то из наших забористо выматерился. Толстой взмахнул рукой, ускоряя погрузку. Ему не нравилось, как у него из рук выхватили вожжи управления, но он решил, видать, плыть по течению. Казаки Дениса еще вязли в рубке с поляками на фланге, но передовые уланы уже выкатывались к низине. У нас оставались считанные минуты. Может быть, только те секунды, что нужны Ивану для запуска двигателей.

Я стоял у борта головной «Авроры», и картинка происходящего складывалась в голове в общую картину. Губы всё-таки разъехались в безумной ухмылке. Пришлось уткнуться взглядом в пряжку, чтобы пленники не увидели этого оскала.

Иван завел двигнатель. Император Франции сидел в нашей машине, прикрученный ремнями, а французская пехота начинала дышать нам в затылок.

Мы взяли его живым. Теперь оставалась сущая мелочь: увезти эту проблему куда подальше.

Ваня взмахнул рукой, люди у передка сыпанули в стороны. Машина натужно тронулась. Внутри кожуха со скрежетом провернулся механизм, выбирая первый оборот и «Аврора» поползла по просеке.

Я устроился напротив корсиканца, вполоборота, держа в поле зрения его стянутые руки да и самого мамелюка. На первых же ухабах меня приложило плечом о деревянную стойку, затем ход выровнялся. Пленников мотало вместе с нами. Наполеон сидел хмурым, дышать и сидеть прямо он мог, а вот броситься на Ивана или сигануть за борт — уже нет.

Его мамелюк сидел боком, руки стянуты так, чтобы только балансировать на толчках. Иван намотал конец поводка к своему креслу. Стоило фанатику дернуться в сторону хозяина, как Ваня рывком впечатывал его обратно в борт. Стрелец на задней ступеньке сторожил мамелюка, держа палец на спусковой скобе карабина, но то и дело косил глаза на императора.

Позади, у тракта с рухнувшей сосной, кипел бой. До нас долетал отрывистый лай команд, грохот и работа нашей пневматики — часть стрелков прикрывала отход.

Снаружи, по левому борту, шагал Лукьян. По уму упрямцу следовало держать внешний радиус, сканируя кусты, а он маниакально лип к моему борту. Отбитые ребра мешали ему дышать, он сипел. Я поймал его взгляд и зло мотнул головой: оттянись на фланг! Юноша послушно сделал полшага в сторону и продолжил идти. Убью дурака, если, конечно, благодаря этому упрямству сам останусь жив.

Бонапарт молчал, правда умудрялся хладнокровно сканировать диспозицию: Ивана у рычагов, стрельца, мои руки на трости, тень Лукьяна за бортом. Ярость, полыхавшую в его глазах у кареты, император задвинул подальше. Пистолет потерян, верный пес на поводке, гвардия отрезана.

— Вы делаете хорошую работу, — небрежно бросил он по-французски.

Я скользнул взглядом по кожаным путам на его запястьях, затем поднял глаза:

— Я бы назвал ее красивой.

Да, не удержать мне все же радость от того что получилось. Император чуть склонил голову.

— Красивую… Даже не знаю. Главное, чтобы она была полезной. В Париже лучше понимают такие вещи, чем в Петербурге.

Я промолчал, «Аврора» перевалилась через