Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский Страница 46

— Софья, край ему запечатай!

Лёд лёг — зверь через лёд просто прошёл, проломил, как наст. Гришин огонь ему не понравился больше — шарахнулся, развернулся… и пошёл на сам огонь, на Гришу.

— Кречет, назад! Не геройствовать! Ланской, подрезай сзади, сухожилие!

Всеволод сработал чисто — как на големе тогда, тем же коротким рабочим движением. Только голем после такого оседал, а этот — этот только разозлился. Хлестнул хвостом — Всеволода снесло, прокатило по земле сажени три. Нить его у меня в затылке взвыла и — живой, живой, встаёт…

И тут я услышал Варю.

Не ушами. Ушами там ничего было не слышать, там ревело и орало всё. Я её почуял — так же, как своих шестерых, только ярче, потому что кровь. Своих детей я, оказывается, чую всегда, просто в мирный день это как тиканье часов — не замечаешь, пока не остановились. Тут — не остановилось, хуже. Тут дёрнулось и поехало не туда.

Она была не на трибуне. Она была на плацу. Внутри барьера.

Перелезла. Через ограждение, четырнадцать лет, юбка казённая, в руках ничего — перелезла и бежала не от твари, а к ней. К нам.

— ВАРВАРА! НАЗАД!

Не слышит. Или слышит и не слушает — с ней это одно и то же, когда она решила. Я рванул было наперерез — и встал: уйду из связки, посыплется строй, а на строю висят полторы тысячи человек. Вот оно, наставничество, во всей красе: стой и смотри, как твоя дочь бежит по плацу, на котором тварь. Кто придумал эту должность, тот был не отец.

— Там Митька!!! — Она махнула рукой на бегу, и я увидел.

Митька. Вот же ж… Он ещё до начала этапа, как потом выяснилось, просочился за барьер — поближе к действию, за штабелем сидел, смотрел. И теперь этот штабель был аккурат между тварью и трибунами, и брат мой названый сидел за ним белый, как соль, и не мог встать. Ноги не шли. Бывает такое с людьми, и со взрослыми бывает, кто его осудит.

Зверь его пока не видел. Зверь ломал тюфякову стену. Но стоило Митьке дёрнуться…

— Мохов! Двоих закрой — мальчишку за штабелем и девчонку! Видишь?!

— Вижу!.. — Он разодрал свою стену надвое — она у него аж загудела, как рельса, — и второй купол, малый, лёг над штабелем, накрыв обоих: Варя как раз до Митьки добежала. Только теперь Тюфяк держал две стены сразу, а такого он не умел. Никто из третьего года такого не умел. Он и держал — на зубах, на «мамочках» своих, — и я по нити чуял, как из него уходит. Быстро уходит. Секунд тридцать у него оставалось, ну — сорок.

А у меня — выбор, который и выбором-то не назовёшь.

Печка после пятой грани была полная — Глузман запретил тратить, шов свежий, помните. Своим по Узам я силу уже подкидывал — щепотками, на бегу, это давно освоено. Но тут щепоткой не пахло. Тут надо было взять и перелить. Половину себя — в одного. При судьях, при полутора тысячах свидетелей, при столичном госте, который «записывает глазами».

Тьфу. Нашёл о чём думать.

— Мохов! Держи!

И я открыл Узы настежь.

Как это выглядит со стороны — мне после рассказывали человек двадцать, и все по-разному. Кто говорил — свет пошёл от наставника к кадету. Кто — воздух зазвенел. Один второгодок божился, что видел «золотую верёвку толщиной с руку», — ну, этот и про сома в проливе божился, что с лодку. Изнутри же было так: печку мою будто взяли за угол и наклонили. И потекло. Не щепотью — потоком, и я этот поток даже придержать пробовал, для порядку, — куда там, поздно. А Тюфяк… Тюфяк выпрямился. Стоял согнутый, к земле его гнуло, — и выпрямился, и оба купола встали, как каменные. Зверь бился в большую стену уже без всякого проку. Волна в мол.

— Держу!.. — не поверил он сам себе. — Матвей Петрович, держу!!

— Вот и держи. Кречет — жар зверю в морду, гони его на лёд! Софья — теперь не полосу, ванну ему морозь, по колено! Ланской — можешь встать?

— Стою уже…

Дожимали втроём, по целеуказанию с вышки. Аглая вопила сверху так, что рупор судейский был не нужен: «Левее!.. Огонь — есть! Стоит! Вяжет его, вяжет!..» Зверь, загнанный в софьину наледь, увяз всеми четырьмя, рванулся, ещё рванулся — Гриша держал жар у морды, не подпуская к куполам. Сколько это длилось? По судейскому грифелю — четыре минуты с четвертью, от рёва до сетей. Врут грифели. Я там лет пять прожил, спросите Тюфяка — он скажет, десять.

Наконец с воротной стороны подоспели боевые: четыре пятых грани, сети, костыли становые. Дальше уже их работа была, казённая. Зверя вязали при публике, и публика, которая пять минут назад давила друг друга к выходам, теперь тянула шеи — не видно ли, как вяжут. Люди. Ничего с ними не сделаешь и менять их не надо.

Я стоял, где стоял. Меня качало, из носа шло, печка выгорела до донышка — но, к собственному моему удивлению, я стоял. И даже соображал. Первое, что сообразилось: тишина. Опять эта их тишина на трибунах, второй раз за турнир, — полторы тысячи человек видели Передачу, которой не бывает.

А второе… второе — это как Варя вылезала из-под малого купола, волоча за собой Митьку. И как она на меня посмотрела. Не виновато, вот что главное. Волосы дыбом, юбка в саже, а глаза злые и ясные:

— Пап. Я знаю, что через барьер нельзя. Накажи. Только Митька — вот он, целый. Сначала Митька, потом наказывай.

Логика. Аннушкина логика, один в один: сначала дело, потом виноватые… Я её сгрёб — обоих сгрёб, они и не сопротивлялись, — и подержал так. Сколько положено по уставу — не знаю, в уставе про это пусто. Митька в куртку мне бубнил, что он всё видел и что купол изнутри голубой, «как бутылочное стекло, бать, честно».

— Дома поговорим, — сказал я. — Про штабель твой. И про завтраки заодно.

— Бать, ну какие завтраки, тут тварь была!..

— Вот про тварь и поговорим. Марш к Волоховой оба, она вон уже идёт. По лицу вижу — соскучилась.

* * *

До разбора меня успел изловить Глузман. Прямо у барьера изловил, с саквояжем.

— Сядьте. — Он ткнул меня на скамью