Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский Страница 47

— Около.

— Около… — Он захлопнул саквояж со злостью. — Я вам что говорил про свежий шов? Я вам русским языком…

— Аркадий Соломонович. Там под куполом двое моих детей сидели.

Он замолчал. Долго молчал, для него — очень долго, секунд пять.

— Русло цело, — сказал наконец совсем другим голосом. — Не спрашивайте, почему цело, по науке ему цело быть не положено… Дома — спать. Есть — вдвое. И вот что, Сокольцев. — Он уже уходил и обернулся на ходу. — Когда-нибудь, при большом досуге, вы мне расскажете, из чего вы сделаны. Для науки. Наука, правда, не поверит, ну да ей полезно.

Дома в тот вечер я побывал только набегом — умыться и глянуть, все ли на месте. Все были на месте. Варя сидела наказанная — сама себя наказала, кстати: заявила, что неделю моет посуду за всех, «потому что через барьер всё-таки нельзя, я знаю». Митька ходил за ней хвостом и пытался мыть вместо неё — его грызла совесть, и правильно грызла. Алёнка выдала мне на прощание сухарь в карман: «Ты после большой силы всегда голодный и злой». Не поспоришь.

Разбор был в тот же вечер, в ректорской зале, при закрытых дверях. Нас с Волоховой пустили, Верейский сидел по правую руку от ректора — уже как свой.

Смотритель вивария, старик из отставных егерей, стоял навытяжку и повторял третий раз одно и то же, и с каждым разом у него это выходило всё страшнее:

— Клетка целая была. Вечером обходил — целая. Замок становой, на дар запертый, его без ключа не взять, а ключей два: мой и дежурного… Тварь эта — она не турнирная, её три недели как с северного берега привезли, на изучение, она в дальнем отсеке сидела, отдельно. Утром гляжу — отсек пустой. Замок… — он сглотнул, — замок висит. Закрытый висит, господа. Целёхонький. Она сквозь запертую дверь не могла, там камень…

— Могла — не могла, — Скуратов брезгливо поморщился (он тоже был тут, куда без него). — Проспал зверя, старик, и путаешь следствие. Становые замки не открываются без ключа.

— Открываются, — сказал я.

Все посмотрели на меня. Я достал из-за пазухи лист — мы с Аглаей его после этапа час писали, при Волоховой как свидетеле. Рисунок следа. Рваная кромка, дыра посерёдке.

— Осмотрите замок Взором, господа. Только не академическим штатным смотрителем, а кем-нибудь, кому вы верите. Найдёте вот это. — Я положил лист на стол. — След дара, которого нет в списках. Он же — на клети под мостками, что рухнули в марте. Он же — на кислотной бочке в сентябре. Он же, свеженький, — на бумагах, которые гуляют по академии… Тварь не сбежала. Тварь выпустили. Вчера ночью, ключа не касаясь, замка не ломая.

Стало тихо. Ректор смотрел на лист. Скуратов смотрел на ректора. Верейский — я нарочно проверил — смотрел на меня, и наклонился он вперёд ровно на пол-ладони. Принял в учёт.

— Позвольте. — Скуратов взял лист двумя пальцами, как дохлую мышь. — Рисунок. Детский, простите, рисунок, исполненный вашей же воспитанницей. Это, по-вашему, улика? Да я таких закорючек вам к утру дюжину…

— Нарисуете, — согласился я. — А след на замке — нарисуете? Он там, господин проректор. Прямо сейчас там. Пошлите за любым Взором из города — за любым, я подчёркиваю, не за здешним, — и через час у вас будет заключение. Или не посылайте. Тогда я сам пошлю, но уже не за Взором, а с бумагой в округ. Выбирайте, что вам милее.

Скуратов положил лист. Аккуратно так положил, на самый край стола, подальше от себя.

— Вы понимаете, что вы говорите? — медленно спросил ректор. — Вы говорите, что внутри академии…

— Я говорю, что он ходит среди нас, — сказал я. — Год как минимум. Ест в наших столовых, здоровается с нами в коридорах. И сегодня он впервые сработал не по железу и не по бумаге. Сегодня он выпустил зверя на трибуны, где сидели дети. Мои в том числе… Так что вопрос у меня один, господа, и я его задам вслух: кого этим зверем хотели съесть?

Никто не ответил. Только ветер с пролива ударил в окна — все разом вздрогнули, и Скуратов первый.

А Верейский — Верейский откинулся в кресле и сложил пальцы домиком. И глаза у него были — как у приёмщика на складе, когда пересчёт наконец сошёлся с накладной.

Глава 21. Накладные покойников

После вивария академия жила, как живёт дом, в котором нашли змею: все ходят, все улыбаются, и все смотрят под ноги.

Турнир, что характерно, никто не отменил. Столичная комиссия — Верейский в ней был главным, разумеется, — заседала два дня и вынесла: «единичный случай халатности смотрителя», смотрителя — от должности, виварий — под усиленный караул, турнир — продолжать, «дабы не потакать паническим настроениям». Старика-егеря мне было жаль до зубовного скрежета: он-то как раз был ни при чём, это по замку было видно любому, кто хотел видеть. Но комиссии нужен был виноватый с фамилией, а фамилия «неизвестный с погасшим даром» в протокол не лезла.

Мой рисунок следа к делу приобщили. Так и записали: «приобщён». Есть такое казённое слово — им хоронят бумаги заживо.

— Не кисните, — сказала мне на это Волохова. — «Приобщён» — это не «отклонён». Это «полежи, авось пригодишься». Я за тридцать лет три раза видела, как приобщённое стреляло. Правда, — добавила она честно, — два раза из трёх — не в тех, в кого целили.

Волохову мы взяли в дело на следующий вечер. Точнее — она сама себя взяла.

Пришла во флигель без стука, поставила на стол бутыль с наливкой — «для конспирации, у вас окна светятся четвёртую ночь, должно же быть объяснение», — села и сказала:

— Показывайте. Всё показывайте, Сокольцев. Я двадцать лет полевой офицер, я половину этих полигонов ногами исходила. Вы там втроём с девчонками карту рисуете, а у карты вашей — дыры. Я дыры закрою.

— С чего вы взяли, что у нас карта?

— С того, что у Ярцевой пальцы в грифеле, у Вяземской глаза как у совы, а вы неделю здороваетесь мимо. — Она разлила наливку по кружкам, себе и мне, девчонкам пододвинула чайник. — Ну?

Я показал. Не всё — про росчерк на верейских листах придержал, — но схему выложил: партии, годы, визы, тридцать один наряд.

Волохова читала молча. Долго. Потом ткнула пальцем в софьину таблицу:

— Вот тут дыра. Наряд от восьмого июня