Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский Страница 45

Пакет пришёл ко мне от Верейского. Верейский взял его у переписчика. А где-то между переписчиком и моим столом эти листы прошли через руки человека, который травил наше снаряжение кислотой и вязал петли на швах.

— Матвей Петрович… он что же — рядом с инспектором ходит? Возле него? Или…

— Или, — сказал я. — Вот это «или», Ярцева, мы вслух говорить погодим.

Я собрал листы. Ровно собрал, не торопясь, по годам, — руки заняты, голове легче. Печка под рёбрами не грелась. Печка слушала.

Хороший был ужин. Точный. Всё простое — и всё в яблочко.

Вопрос теперь стоял один, и стоял он поперёк горла: в чьё яблочко.

Глава 20. Спасательный этап

Спасательный этап на турнире любили больше боевых. Оно и понятно: боёв публика за неделю наелась, а тут — представление. Дым, «пострадавшие», носилки, героические кадеты выносят кукол из огня. Красота и никакой крови.

Регламент такой. Посреди плаца строят «деревню» — десятка полтора срубов, часть поджигают по-хитрому, алхимическим огнём, который горит ровно и куда попало не перекидывается. По срубам рассажены куклы в человеческий вес, а между ними — три твари из вивария, в судейских ошейниках и за флажками. Твари — руинные, мелкие, специально к турниру отловленные: рычат, бросаются, но ошейник не пускает дальше положенного круга. Задача десятка — вынести всех «пострадавших», обойдя огонь и зверьё, и уложиться в срок.

— Виварий я смотрела вчера, — сказала Волохова с утра. — Твари как твари. Два крысодава и ползун. Ошейники свежие, клетки целые. Я проверяла лично, Сокольцев. Лично.

— К чему это вы?

— К тому, что у меня со вчерашнего дня чешется между лопаток. Всю сетку турнира перекроили под вас, а этап с живыми тварями — и вдруг тишина, никто не мешает, никто не лезет… Не бывает так тихо. Перед чем тихо-то?

Я бы отмахнулся. Месяц назад — отмахнулся бы точно. А теперь у меня у самого между лопаток чесалось, и заноза аглаина сидела где сидела, и росчерк тот на бумаге… В общем, я сделал единственное, что мог: своим на инструктаже велел считать этап боевым. Не игрой. Боевым.

— Так куклы же, — удивился Гриша.

— Куклы. А работаем, как будто люди. Вопросы?

Вопросов не было. Привыкли уже, что дед перестраховщик.

По дороге к плацу нас перехватил Лукич. Вид у него был не деловой, а что похуже — растерянный.

— Ваше благородие, на два слова… Коза, — сказал он шёпотом, когда отошли. — С ночи ревёт. Не блеет — ревёт, я такого от неё не слыхал. К виварию задом стала и ревёт. Я уж и хлеба, и веник ей… Не берёт-с.

— И что я, по-твоему, должен с этим делать?

— Не знаю-с. — Он мял шапку. — Только она у меня восемь лет живёт, и она сроду просто так не ревела. Перед пожаром в пекарне ревела. Перед тем, как лёд на проливе тронулся не в срок, — ревела… Вы уж там поаккуратней сегодня. Вот всё, что хотел.

Смейтесь, смейтесь. Я вот не смеялся. У меня в списке примет, которым я верю, козы не значились до этого дня — а после этого дня, забегая вперёд, значатся, и на почётном месте.

Дед, как выяснилось к вечеру, был оптимист. И коза была права.

* * *

Пошли мы четвёртыми. День выдался серый, с моря дуло, дым от «деревни» стелило низом — для зрелищности лучше не придумаешь, трибуны сидели полные, несмотря на холод.

Про первые десять минут рассказывать нечего, кроме хорошего. Аглая с вышки — ей по регламенту наблюдательный пост полагался — вела нас между очагами, как лоцман: тут пройдёте, тут стропило скоро рухнет, а как соберётся раньше — скажу. Тюфяк таскал кукол по две штуки, и с куклами он, честное слово, обращался бережней, чем иные санитары с живыми. Софья морозила проходы. Гриша прибивал огонь там, где тот мешал, и страдал вслух: огневику тушить — это, говорил он, как повару посуду мыть. Мой руки не отвалятся, отвечал я ему через плечо. Семь кукол из одиннадцати уже лежали на пункте сбора, шли мы на лучшее время дня, и Митькин голос с трибун — «восьмая-а-а!» — был слышен даже сквозь треск огня. То есть это я думал, что с трибун. Запомните это место, я к нему вернусь.

Крысодавов мы обошли краем — рычат, ну и рычите. Ползуна Аглая отметила у дальнего сруба: лежит, мол, в круге своём, не шевелится почти.

А на одиннадцатой минуте она сказала не по-докладному:

— Ой. Матвей Петрович… а почему их четыре?

— Кого четыре?

— Тварей. Три в кругах… а четвёртый свет — за деревней, у складов. Большой. Больше ползуна. И он… — голос у неё зазвенел, — он без круга идёт. Он идёт, понимаете?!

Дальше всё случилось быстро, как всегда оно и случается.

Из-за крайнего сруба, через флажки — флажки ему были тьфу — вышел зверь, которого ни в каком виварии для турнира держать не могли. Здоровый, с лошадь, тёмный, мокрый на вид, — из тех, руинных, о которых я в сводках читал, а вживую видел раз, и раз этот мне на всю жизнь. Ошейника на нём не было. Был обрывок цепи.

И трибуны — вот же дурни, — трибуны сперва зааплодировали. Решили: так задумано, сюрприз для лучшего десятка.

Судья на вышке понял первым — я видел, как он вскочил и уронил рупор. Потом рупор нашёлся:

— Тварь вне регламента!.. Десятку «Ж» — отход к барьеру! Боевым командам — на плац! Публика, сохранять…

Что там публика должна была сохранять, никто не расслышал, потому что зверь заревел. От этого рёва «деревня» присела, а трибуны разом поняли, что сюрприз не запланирован, и стали делать то, что делают полторы тысячи человек в панике. То есть худшее из возможного.

— Строй! — Я уже бежал. — Мохов — стена между тварью и трибунами! Кречет, Ланской — фланги! Вяземская — лёд, полоса! Ярцева — с вышки ни ногой, веди меня голосом!

— А отход?! — крикнул судья сверху. — Наставник, отход!

Отход. Милый человек. Боевые команды стояли на том конце академии, у ворот, — им бежать три минуты. Зверю до барьера, за которым визжала публика, — секунд двадцать неспешным шагом. Вот и вся арифметика, и решать её, кроме нас, было некому.

Тюфяк встал. Я такого его купола ещё не видел: не колпак — стена, в разворот, от