Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов Страница 39

— Серёж. — Я. — Это — тот Берлин. — Тот. — Мы дошли. — Почти.

Он молчал.

— Серёж. — Я. — Ты говоришь «почти». — Пока войска не в центре — почти. — Но артиллерия уже там. — Да. — Тогда — почти — это совсем близко. — Совсем.

В эти дни я писал письма.

Дёмину — что операция идёт, что скоро. Бережному — то же самое. Шмыгалёву — коротко, он был где-то на другом направлении, я не знал точно где. Иваньковскому — один раз за апрель. Зыкину в Дарницу — что живой.

Это стало привычкой за последние месяцы. Раньше я писал по делу — Малинину, Сереброву, Конева сводки. Теперь писал людям. Просто — живой, скоро конец.

Огурцов наблюдал.

— Серёж. — Я. — Ты стал больше писать. — Замечаешь. — Замечаю. Это хорошо. — Почему. — Потому что раньше ты думал только про работу. Сейчас думаешь про людей. — Я всегда думал про людей. — По-другому думаешь. Как-то больше. — Устал, может. — Не устал. Повзрослел.

Я посмотрел на него.

— Сёма. Мне пятьдесят два года. — Это в той жизни. В этой — двадцать пять. — В этой я не думал о возрасте. — Я о другом. Ты — повзрослел. Не телом. Внутри. — За четыре года. — За четыре года на войне — это можно.

Двадцать восьмого апреля пришла сводка — наши войска в центре города.

Я стоял у карты. Рейхстаг был обозначен отдельным значком — как цель. До него по карте — два километра.

Малинин сказал: — Завтра. Или послезавтра. — Согласен.

Жуков зашёл в оперативный зал — впервые за три дня. Посмотрел на карту. Ничего не сказал. Постоял. Вышел.

Огурцов тихо, мне: — Серёж. — Я. — Жуков молчал. — Молчал. — Это потому что слов нет. — Или — не нужны. — Или не нужны.

Второго мая Берлин капитулировал.

Это пришло по радио. Я был в штабе, слышал.

Малинин поднял глаза от карты. Посмотрел на меня. Кивнул. Я кивнул. Мы не говорили ничего.

Это был не конец войны — ещё шли бои на других участках, ещё не было общей капитуляции. Но — Берлин пал. То, ради чего мы шли четыре года, было сделано.

Я вышел из штаба.

Огурцов снаружи. Он тоже слышал.

Мы стояли.

Апрельское небо над Берлином. Нет — майское. Второе мая.

— Серёж. — Я. — Берлин. — Берлин. — Мы дошли. — Дошли.

Помолчали.

— Сёма. — Я. — Я обещал в декабре сорок первого. Что дойдём. — Ты обещал. Мы дошли. — Долго. — Долго. Но дошли. — Да.

Огурцов закурил. Смотрел в небо.

— Серёж. — Я. — Помнишь, я говорил — Берлин снимет Варшаву. — Помню. — Снял? — Снял. — Не прошло. Но снял. — Снял.

Я смотрел на горизонт. Где-то там, в десятках километров, в разрушенном городе — конец войны начинался.

— Сёма. — Я. — Ещё несколько дней. Общая капитуляция. — Несколько дней. — Потом — всё. — Потом — всё.

Огурцов докурил.

— Серёж. — Я. — Я хочу в Берлин заехать. Посмотреть. — Заедем. — Когда. — Когда разрешат. Дня через три, наверное. — Хорошо.

Мы вернулись внутрь.

Работа ещё шла — сводки, связь, завершение операции. Это была уже другая работа, тихая. Не «взять», а «зафиксировать».

Но я думал, что это — последние дни. Что через несколько дней — по-другому.

Как — не знал. Но по-другому.

Восьмого мая Германия подписала капитуляцию.

Я узнал в час ночи — кто-то крикнул в коридоре, потом ещё, потом по всему штабному зданию прокатилось. Я не кричал — я сидел у стола и держал в руках тетрадь.

Огурцов был рядом. Тоже молчал.

Где-то снаружи — стреляли в воздух, кричали. Это было далеко, через стены, как чужой праздник.

— Серёж. — Я. — Всё. — Всё. — Война кончилась. — Да. — Ты доволен. — Не «доволен». Это не то слово. — Какое слово. — Не знаю. Нет слова. — Хорошо. Тогда — без слова. — Без слова.

Я открыл тетрадь. Посмотрел на последнюю запись — Тарасов, двадцать третье марта.

Ниже написал одно: «8 мая 1945».

Больше ничего.

Закрыл.

— Сёма. — Я. — Тетрадь закрыта. — Хорошо. — Я больше не буду в неё писать. — Хорошо. — Это — всё.

Огурцов посмотрел на тетрадь у меня в руках.

— Серёж. — Я. — Положи её в карман. — Зачем. — Потому что она — не закончена. В ней ещё пустые страницы. — Я не буду их заполнять. — Знаю. Но — пусть лежит. Она твоя.

Я убрал тетрадь в нагрудный карман. Туда, где она лежала четыре года.

— Хорошо. — Хорошо.

Мы ещё посидели. Стрельба снаружи постепенно стихала. Потом стало тихо совсем — такой тишины я не слышал с июня сорок первого.

— Сёма. — Я. — Тихо. — Тихо. — Первый раз за четыре года. — Да. — Это странно. — Привыкнешь.

Наверное, привыкну.

На следующий день Жуков вызвал меня.

Это было в десять утра — неожиданно, без предупреждения. Адъютант подошёл: «Полковник, маршал вас ждёт».

Я зашёл в кабинет.

Жуков сидел за столом. На столе — карта. Та же карта, что всё это время. Берлин с пометками наступления.

— Полковник Ларин. — Товарищ маршал. — Садитесь.

Я сел.

Жуков смотрел на карту. Молчал минуту. Потом:

— Ларин. Я хочу вам сказать кое-что. — Слушаю. — Вы работали у меня с июня сорок четвёртого. Почти год. — Так точно. — За этот год — стыки на фронте улучшились. Это не только вы. Но — вы тоже. — Спасибо. — Это не благодарность. Это оценка. Оценка — хорошая.

Жуков взял карандаш. Покрутил. Положил.

— Ларин. — Да. — Я обещал вам после войны вернуться к разговору. Помните. — Помню. В декабре сорок третьего. — Декабрь сорок третьего. Я тогда сказал — есть места в Ставке. — Сказали. — Сейчас — скажу иначе.

Я ждал.

— Вы в Ставке не нужны.

Это была прямая фраза. Без смягчений.

— Понимаю. — Вы нужны — в другом месте. — В каком. — Малинин мне сказал, что вы хотите писать. И — хотите школу, где