Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов Страница 38

Это была уже не школа. Это была — товарищеская проверка. Друг у друга.

Огурцов заметил: — Серёж. — Я. — Ты теперь — не учишь. Ты — разговариваешь. — Они сами умеют. — Это же хорошо. — Хорошо. — Тогда почему грустный. — Не грустный. — Немного грустный.

Я думал.

— Сёма. Учить — это когда ты нужен. Разговаривать — это когда ты приятен. Приятным быть хорошо. Но нужным — важнее. — Ты ещё нужен. По-другому. — По-другому. — Это хорошо или плохо. — Это — просто другое.

Огурцов посмотрел на меня.

— Серёж. — Я. — После войны — ты снова будешь нужен. Не этим командирам. Другим. Молодым, которые не воевали. — Это ты про книгу. — Про книгу. Про школу, которую ты говорил Жукову. — Я говорил про школу, где командиры учатся у командиров. — Вот. Ты там — нужен. — Может быть. — Точно.

Огурцов сказал «точно» так, как говорил про корову. Без колебания.

Я поверил.

В середине апреля пришло письмо от Дёмина.

Дёмин писал от руки — он всегда писал ровно, аккуратно, без помарок.

'Серёж. Получил твоё письмо про Тарасова. Сидел два дня, не мог ответить. Потом написал.

Тарасов был хороший офицер и хороший человек. Мы с ним служили с лета сорок первого. Я видел, как он рос — от лейтенанта до полковника, от горячего мальчишки до командира, который думает раньше, чем действует. Это твоя работа тоже. Спасибо.

Я выхожу из госпиталя двадцатого апреля. Война, скорее всего, кончится раньше, чем я доберусь до фронта. Это — правильно, я думаю. Моя война уже сыграна. Плечо работает — не хорошо, но работает. Рука поднимается. Буду жить.

После войны — напиши, где ты. Я напишу, где я. Встретимся.

Дёмин.'

Я прочитал. Передал Огурцову.

Огурцов читал медленно. Потом сложил письмо.

— Серёж. — Я. — Дёмин — живой. Выходит. — Выходит. — Это хорошо. — Очень. — Серёж. — Я. — «Встретимся». — Да. — Это — обещание. — Это — обещание.

Я убрал письмо. Положил туда же, к бережновскому, к малининскому, к серебровскому. Они лежали стопкой — письма, которые я хранил.

— Сёма. — Я. — Скоро. — Скоро. — Последний месяц. — Последний.

Огурцов посмотрел в окно. Апрельское небо над Германией — серое, с облаками. Но тепло уже. Весна.

— Серёж. — Я. — Помнишь, Бережной написал «дойдёт с нами, только раньше». — Помню. — Тарасов дойдёт с нами. — Дойдёт.

Мы молчали.

За окном — весна сорок пятого года.

Берлин — сто километров.

Тетрадь в кармане. Тридцать два ближних мёртвых. Дёмин — живой. Бережной — живой. Огурцов рядом.

Идём.

Глава 14

Шестнадцатого апреля в пять часов утра прожекторы зажглись.

Я не спал. Стоял у окна штабного здания. Огурцов рядом.

Жуков придумал это — прожекторы вместо рассветного света. Сто сорок зенитных прожекторов на широком фронте, направленных в сторону немцев. Ослепить, спутать, дать нашей пехоте несколько минут в темноте за световой завесой.

Мы видели это издалека — не сами прожекторы, а зарево над горизонтом. Белое, ровное, неестественное. Потом загремела артиллерия. Такого я не слышал — даже Багратион был тише.

— Серёж. — Я. — Это — всё. — Это — начало конца. — Одно и то же.

Да. Одно и то же.

Я отошёл от окна. Пошёл к карте.

Штаб Жукова в эти дни работал без сна.

Малинин не выходил из оперативного зала по двенадцать — четырнадцать часов. Я был рядом. Это была моя работа последних недель — не ездить по дивизиям, а стоять у карты и думать вместе с Малининым.

Это было — другое, чем всё, что я делал раньше. Не инструктор, не координатор. Скорее — человек, которого держат рядом, чтобы он смотрел и иногда говорил.

Малинин иногда спрашивал: — Ларин. Что вы видите здесь.

Я смотрел на указанную точку карты. Говорил, что видел. Малинин кивал, иногда соглашался, иногда качал головой. Это был разговор двух людей, которые вместе думают. Не начальник и подчинённый — люди у одной задачи.

Я к этому привыкал медленно. Три года я был снизу — инструктор, подполковник, полковник. Сейчас — рядом с Малининым, начальником штаба фронта. Это было непривычно. Хорошо, но непривычно.

На третий день операции Малинин сказал: — Ларин. — Да. — Вы видите что-то, что я не вижу. — В чём. — В том, как дивизии реагируют на нестандартные ситуации. Я смотрю на стрелки — они продвигаются или нет. Вы смотрите на что-то другое. — Я смотрю на зазоры. — На что. — На места, где стрелки замедляются не потому что сопротивление сильное, а потому что командир не решил. Это — другая задержка. — Вы можете определить такой зазор на карте? — Иногда. Если знаю командира. — А тех, кого не знаете? — Тогда — по косвенным. По тому, как быстро восстанавливается темп после задержки.

Малинин смотрел на карту.

— Вот здесь. Девяносто четвёртая дивизия. Три часа задержки. — Я не знаю командира. — Мехлис. — Мехлис — кадровый? — Кадровый. Очень правильный. По уставу. — Тогда — он ждёт уточнения приказа. Ситуация ушла за рамки инструкции, он остановился, запросил. — Это правильно или нет. — По уставу — правильно. По реальной войне — он потерял три часа, которые немцы использовали. — Что нужно было сделать. — Решить самому. Пусть неправильно — но решить и двигаться. — Это — ваш метод. — Да. — Мехлис ему не обучен. — Я с ним не работал.

Малинин покачал головой. Не в осуждение — как наблюдение.

— Значит, ещё не везде. — Не везде. Большинство — да. Единицы — нет. — Это — хорошо или плохо. — Для этой операции — хорошо. Большинство думает. Берлин возьмём. — Когда. — Конец апреля. Может, первые числа мая.

Малинин кивнул.

— Согласен.

Двадцатого апреля наша артиллерия начала стрелять по Берлину.

Я слышал это — как далёкий гром, равномерный, тяжёлый. Это была уже не полевая артиллерия — тяжёлые орудия, которые достают до городских кварталов.

В штабе об этом сказали кратко, в сводке — «артиллерийский огонь по центру Берлина начат двадцатого апреля».