Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов Страница 37

Я допил чай. Встал.

— Тарасов. — Я. — Держи плацдарм. — Держу. — И — береги себя.

Он посмотрел.

— Серёж. Ты никогда так не говорил. — Первый раз. — Почему сейчас. — Потому что скоро конец. Не хочу терять ближних в последние месяцы. — Я постараюсь. — Не «постараюсь». Береги. — Хорошо.

Я вышел.

Огурцов у машины.

— Как он. — Держится. Три недели на плацдарме — это видно на лице. — Но в норме. — В норме. — Хорошо.

Мы поехали.

По дороге Огурцов сказал: — Серёж. — Я. — Ты ему сказал «береги себя». — Сказал. — Раньше не говорил. — Знаю. — Почему сейчас. — Потому что я боюсь потерять его в последние два месяца. — Это нормально. — Нормально. Но страшно. — Страшно — нормально.

Огурцов помолчал.

— Серёж. — Я. — Я тоже боюсь. — Чего. — Того же. Последние месяцы — самые опасные. Все думают — скоро конец, расслабляются. А немец — ещё воюет. — Знаю. — Тогда оба знаем. — Оба знаем.

Через три недели пришла сводка.

Тарасов. Двадцать третьего марта. Плацдарм у Кюстрина. Полк форсировал участок Одера под огнём, занимал позиции на том берегу. Тарасов шёл с первым батальоном — как всегда, с передовыми. На плацдарме немцы контратаковали. Один танк прорвался к командному пункту батальона. Тарасов взял противотанковое ружьё — расчёт был убит. Подбил танк с третьего выстрела. Второй танк он не успел.

Убило сразу.

Я читал сводку. Медленно, один раз.

Положил на стол.

Огурцов стоял у окна — он уже знал, по своей линии. Молчал.

Я взял тетрадь. Открыл.

Написал: «Полковник Тарасов. Двадцать третье марта 1945. Плацдарм у Кюстрина».

Закрыл.

Положил.

Долго сидел.

Думал о том, как он спросил «почему сейчас». Я ответил — «потому что боюсь потерять в последние месяцы». Он сказал «хорошо». Через три недели.

Думал о Кулике. Кулик тоже взял ПТР одним. Кулик тоже подбил два танка. Третий накрыл его. Это было в июле сорок третьего. Тарасов видел это — он был рядом, он рассказывал мне.

Тарасов сделал то же самое. Сознательно или нет — не знаю. Но сделал то же.

Это было что-то из их общей школы. Из того, что я вложил в них обоих — «думай с позиции противника». Они оба в решающий момент думали одинаково: один человек с ружьём — быстро, пока танк не развернулся.

Кулик и Тарасов. Один способ.

Я не знал, как к этому относиться.

Огурцов подошёл. Сел рядом.

— Серёж. — Я. — Ты думаешь о Кулике. — Думаю. — Они оба — так. С ружьём. — Да. — Это — из одной школы. — Я знаю. — Ты думаешь, что это из-за тебя. — Думаю. — Серёж. — Я. — Помнишь, что Дёмин сказал в Орле в сорок третьем. После Кулика. — Помню. — Если погиб от снаряда — это война. Если погиб, потому что думал так, как ты учил — это твоя школа. Это не вина. Это — гордость. — Я помню. — Тогда — что сейчас. — Сейчас — гордость и боль одновременно. Они не разделяются. — Они не всегда разделяются.

Я смотрел на закрытую тетрадь.

— Сёма. — Я. — Это тридцать второй. — Тридцать второй ближний. — Из тех, кого знал в лицо. — Из тех. — Осталось шесть недель. Может меньше. — Может. — Я не хочу больше терять. — Я знаю. — Но — это не я решаю. — Нет. Не ты.

Помолчали.

— Сёма. — Я. — Дёмину написать надо. — Написать. — Он с Тарасовым переписывался. — Он уже знает, наверное. — Может, не знает. Я напишу. — Напиши.

Я достал бумагу. Написал Дёмину. Не длинно — Тарасов погиб двадцать третьего марта у Кюстрина. Подробностей не знаю, но — с ружьём, с первым батальоном. Как он умел.

Сложил письмо. Конверт. Адрес московского госпиталя, где Дёмин долечивался.

Отдал связному.

— Сёма. — Я. — Мы с Тарасовым с сорок первого. — С сорок первого. — Это четыре года. — Четыре. — Это была хорошая история. — Очень хорошая. — Он дошёл почти. — Почти.

Огурцов посмотрел на меня.

— Серёж. — Я. — Он дошёл. В другом смысле. — В каком. — Он стал полковником. Командиром полка. Думал сам. Воевал по своему. Подбил два танка — третий не успел. Это — дошёл. Не до Берлина. До себя. — Хорошо сказано. — Это Дёмин говорил. Я только повторяю.

Я думал.

— Когда Дёмин это говорил. — В Орле, сорок третий. Про Кулика. Про то, что «погиб думая» — это гордость. — Ты помнишь точно. — Я помню всё важное точно.

Я кивнул.

Несколько дней после сводки я не выезжал из штаба.

Малинин не спрашивал — понимал. Я работал по аналитике, сидел за столом. Писал записки. Это была тихая работа, и она помогала.

Огурцов в эти дни был особенно тихим. Не печальным — тихим. Он, видимо, нёс Тарасова по-своему, без слов.

На третий день он сказал вечером: — Серёж. — Я. — Я думаю, что нужно написать Бережному. — Зачем. — Тарасов был его человек тоже. Они воевали рядом. — Бережной знает — через штабную линию. — Знает официально. Не от нас. — Да. Напишем.

Я написал Бережному. Тоже коротко — Тарасов. Как было. Что я думаю о нём.

Бережной ответил через неделю. Одна фраза:

«Серёжа. Он дойдёт с нами. Просто — раньше.»

Я прочитал. Положил в конверт с письмами, которые хранил.

— Сёма. — Я. — Бережной написал: «Он дойдёт с нами. Просто раньше». — Бережной — точный. — Точный. — Это его стиль. — Да.

В первых числах апреля штаб переехал.

Ближе к Одеру, в западном направлении. Операция на Берлин готовилась уже вплотную. Жуков собирал силы — это чувствовалось по движению частей, по тому, как работал штаб. Всё сжималось к одной точке.

Я снова начал выезжать в дивизии.

Это было — как в старые времена, только иначе. Теперь командиры принимали меня не как инструктора — как