Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов Страница 40

командиры учат командиров. — Говорил об этом. — Это — правильно. В Ставке — аналитики. У вас — другое. — Понимаю. — Ларин. — Да. — Вы понимаете, что я вам сейчас сказал. — Вы сказали, что я не в Ставку. — Я сказал больше. — Слушаю. — Я сказал, что вы нужны — там, где вы сами решите. Не там, куда я вас назначу. Это — редко, когда я так говорю. — Я понимаю. — Хорошо.

Жуков встал. Достал из стола небольшой коробок.

— Орден Ленина. Подписан вчера. За работу с сорок второго года.

Он протянул мне коробок. Я взял.

— Спасибо, товарищ маршал. — Не за что. Берегите Огурцова. — Берегу. — Свободны.

Я встал. Козырнул. Пошёл к двери.

— Ларин.

Я остановился.

— Да. — Напишите книгу. Малинин просил — и я прошу. — Постараюсь. — Не «постараюсь». Напишите.

Я посмотрел на него. Жуков не смотрел на меня — смотрел на карту. Берлин, пометки наступления.

— Напишу, — сказал я.

Вышел.

В коридоре — Огурцов.

Я молча показал ему коробок. Он открыл. Посмотрел.

— Орден Ленина. — Да. — Это — много. — Это — достаточно. — Жуков дал? — Жуков. — Он что-нибудь сказал. — Сказал, что в Ставку я не нужен. — Это хорошо. — Хорошо. — И — что написать книгу. — И — что написать книгу.

Огурцов закрыл коробок. Вернул мне.

— Серёж. — Я. — Ты доволен. — Да. Теперь — да. — Потому что Жуков не позвал в Ставку. — Потому что Жуков сказал — там, где сам решу. — Это лучше Ставки. — Это лучше. — Хорошо.

Мы пошли по коридору.

— Сёма. — Я. — Куда теперь. — Теперь — мы можем в Берлин съездить. Помнишь, ты хотел посмотреть. — Помнишь. — Вот и поедем. — Поедем. — Серёж. — Я. — После Берлина — ты домой. — Я не знаю, где мой дом. — Найдёшь. — Может. — Серёж. — Я. — Ты — домой. Потом напишешь Дёмину — где ты. Потом встретитесь. — А ты. — Я — в Кубышево. Сначала. Потом позову.

Я кивнул.

— Когда позовёшь. — Когда устроюсь. Может, к осени. — Хорошо. — Серёж. — Я. — Корова дождалась. — Дождалась, Сёма. Я ж говорил.

Огурцов посмотрел на меня. Улыбнулся — редкая его улыбка, настоящая.

— Ты говорил.

Мы вышли на улицу.

Берлин — через час езды.

Война — позади.

Тетрадь — в кармане, закрытая.

Хватит.

Глава 15

В Берлин мы приехали десятого мая.

Дубов вёл по развалинам медленно — дорога была расчищена, но по краям ещё лежало всё, что лежало. Дома без стен, улицы без названий, иногда только печные трубы, как указатели того, что тут было. Это был не Варшавский масштаб, но близко.

Огурцов смотрел в окно.

— Серёж. — Я. — Это — большой город. — Большой. — Был. — Был. — Как долго — отстраивать. — Долго. Десятилетие, может больше. — Они отстроят. — Отстроят.

Дубов остановил у Бранденбургских ворот.

Ворота стояли. Повреждённые — в пробоинах, с обрушенными деталями сверху, но стояли. За ними — Тиргартен, тоже повреждённый, деревья сломаны, земля в воронках. Но — стоят ворота.

Мы вышли.

Здесь уже было несколько наших офицеров, фотографировались. Пехотинцы с флагом. Чуть поодаль — группа генералов.

Среди них — я увидел Бережного.

— Серёжа. — Бережной.

Мы обнялись. По-сталинградски, последний раз — в той же манере, что в июне сорок четвёртого, в июле сорок третьего, в январе сорок третьего у завода. Одно и то же объятие через три года.

— Живой, — сказал Бережной. — Живой. И ты. — И я.

Он был генерал-лейтенант теперь — три звезды на погонах. Лицо немного старее, чем в апреле прошлого года, когда мы говорили о Варшаве. Но — тот же.

— Серёжа. — Я. — Дёмин приедет. Он в Берлине — в штабе у Рокоссовского, его туда определили пока. — Дёмин — в Берлине? — Приехал на прошлой неделе. Сам добился. Говорит — надо было успеть.

Я смотрел.

— Он успел. — Успел. Немного — но успел. — Хорошо.

Бережной посмотрел на Огурцова.

— Старшина. — Товарищ генерал. — Корова. — Жива. Сестра писала в апреле. — Едете скоро. — Скоро. Как отпустят. — Дождалась. — Дождалась.

Дёмин появился через час.

Он приехал на машине — сам за рулём, что было для него характерно. Вышел. Шинель нараспашку, фуражка чуть набекрень. Плечо — правая рука двигалась немного скованно, но он её не берёг.

— Серёж.

Мы обнялись. Дольше, чем с Бережным. Это был Дёмин, с июля сорок первого.

— Живой. — Живой. — Плечо. — Работает. Хуже, чем было, — но работает.

Он отстранился, посмотрел на меня.

— Ты не изменился. — Ты тоже. — Врёшь. — Оба врём. — Оба.

Он рассмеялся — коротко, по-дёмински.

Потом увидел Огурцова.

— Сёма. — Дёмин.

Они обнялись тоже. Огурцов похлопал его по спине — раз, два. Дёмин похлопал в ответ.

— Майор. — Дёмин. — Я полковник. — Я помню. Для меня — майор.

Дёмин усмехнулся.

— Тогда — майор.

Мы стояли у Бранденбургских ворот. Троё. Бережной чуть поодаль — давал нам минуту.

Я смотрел на ворота. Думал — в той жизни я видел их на открытках. В этой — вот они, в пяти метрах, с пробоинами и облезшей позолотой.

— Серёж. — Я. — Скажи что-нибудь.

Это был Дёмин.

— Что сказать. — Что угодно. Ты всегда находишь.

Я думал.

— Дёмин. Мы с тобой с июля сорок первого. — С июля. — С лесной дороги под Ружаном. — С лесной дороги. — Тогда нас было больше. — Было. — Кто дошёл — дошёл. Кто нет — в тетради. — В тетради. — Это — всё, что я могу сказать.

Дёмин кивнул. Огурцов тоже кивнул.

Бережной подошёл.

— Серёжа. — Я. — Ты закончил. — Что — закончил. — Тетрадь. — Закрыл восьмого мая. — Больше не пишешь. — Больше не пишу.

Бережной посмотрел на ворота.

— Тогда — стоим?

Мы стояли. Четверо. Берлин, Бранденбургские ворота, десятое мая тысяча девятьсот сорок пятого года.

Где-то слева от нас — Дубов у машины,