Блич: Целитель - Xiaochun Bai Страница 39

Он поднял голову.

Дыхание стало ровным.

Страх исчез. Осталась лишь тишина.

Клинок в его руке исчез, расплавившись в свет, и в тот же миг по эфесу пробежали алые нити реяцу. Вместо привычной катаны у него в руках появилась длинная рапира — сотканная из голубого огня, тонкая, как дыхание, и при этом тяжёлая, будто в ней заключён весь вес его души.

— Воспари и зажгись, Хоко, — произнёс он тихо, но звук разнёсся далеко — оглушительно, как удар грома в безветрии.

Пламя взорвалось.

Из света поднялся феникс — гигантский, переливающийся всеми оттенками голубого, расправивший крылья над развалинами. Его крик пронзил небо, и в следующую секунду фигура рассыпалась в искры, превращаясь в Масато.

Теперь он стоял, покрытый светом: на спине у него расправились пылающие крылья, а ноги, от колен вниз, превратились в когтистые лапы феникса. Волосы, обычно взъерошенные и непослушные, теперь колыхались в потоках жара, будто пламя стало их частью.

— Н-ну, — Масато медленно взглянул на свои руки, из которых стекали языки света, — теперь я официально жаркое блюдо.

Пустой, что зависал в небе, зарычал, и реяцу его хлынула вниз, будто лавина. Масато поднял взгляд — и мир вдруг изменился.

Глаза Истины открылись снова.

Мир раскололся на узоры света: он видел, как течёт духовная энергия, где она плотнее, где слабеет. Нити реяцу противника вспыхивали, как прожилки раскалённого металла. Каждый удар когтей, каждое колебание воздуха стало для него предсказуемым.

И тогда Хоко заговорил — не словами, а ощущением, вибрацией, будто сама душа шептала ему:

— Ты видишь, но не смотришь. Не думай — чувствуй. Веди огонь, как поток воздуха, как дыхание. Я — твои крылья, Масато.

— Звучит вдохновляюще, но, может, чуть меньше философии, а чуть больше выживания?! — выдохнул он, отталкиваясь от земли.

Крылья вспыхнули. Мир под ним отступил, земля расплавилась от жара, и он поднялся в небо.

Ветер ударил в лицо, и на миг всё показалось лёгким — почти радостным.

Пустой метнул вперёд щупальца из тьмы, но Масато уже видел их траекторию. Линии реяцу, видимые Глазами, вспыхнули, и он одним движением рассёк их.

Пламя оставило в воздухе тонкие световые следы, как шрамы на небе.

Он не бил — он лечил пространство от тьмы.

— Ну что, — прошептал он, — попробуем новое лекарство.

Он взмахнул крыльями. Из них сорвались десятки перьев — горящих, чистых, светлых. Они падали, словно дождь из звёзд, и, касаясь врага, взрывались вспышками света. Пустой взревел, отбиваясь, но каждый удар лишь усиливал жар.

Глаза Истины позволяли Масато видеть внутренние потоки энергии твари — её "нервную систему", составленную из духовных каналов. Он видел, где концентрировалась сила, где слабость, где можно было разрушить — или, наоборот, исцелить.

— Вот оно, — прошептал он. — Вот где у тебя болит.

Он рванул вниз, пронзая воздух. Рапира Хоко вспыхнула ослепительно, и в тот миг линии, видимые глазами, стали пылать — как будто взгляд превращал знание в огонь.

Каждая нить, на которую он смотрел, сгорала, открывая путь.

Он вонзил клинок в грудь чудовища — не чтобы убить, а чтобы очистить. Пламя вырвалось наружу, прорываясь через спину адьюкаса, и тварь закричала — не от боли, а от страха, потому что впервые в своей жизни почувствовала свет.

— Успокойся… — тихо сказал он, почти ласково. — Всё закончится быстро.

Он расправил крылья, и жар охватил всё вокруг. Пустой вспыхнул, растворяясь в огне, и пепел его осел лёгким дождём.

Масато опустился на землю. Крылья дрогнули, ещё раз взмахнули и исчезли, превращаясь в клубы света, которые медленно впитались обратно в тело.

Он тяжело выдохнул, держась за бок.

— Ау. Ну да… я же просил: меньше философии, больше практики, — пробормотал он, падая на колено.

Коуки подбежала, запрыгнула ему на плечо, чирикая что-то возмущённое.

— Да-да, я знаю, ты всё видела, — устало улыбнулся он. — Только никому не рассказывай, ладно? Пусть думают, что я герой.

Он посмотрел на небо — где недавно была фигура адьюкаса, теперь лишь тёплые облака мерцали остатками света.

Пламя внутри успокаивалось, но где-то глубоко в душе Хоко всё ещё шептал:

— Мы лишь начали. Когда придёт настоящий пожар — ты уже не спрячешься.

Масато усмехнулся.

— Да уж, спасибо за предупреждение. Следующий раз, может, хоть скажи заранее, где аптечка.

Пепел оседал на землю медленно, как снег.

Воздух ещё хранил запах гари и озона, но жара уже не было — только лёгкое тепло, будто солнце пригрелось к земле, решив немного отдохнуть после тяжёлого дня.

Масато стоял среди руин, едва держась на ногах. Его черный хаори был разорван, волосы слиплись от пота, а дыхание вырывалось хрипло, как у человека, который слишком долго бежал — не от врага, а от самого себя.

Коуки сидела на его плече, поскуливая. Её шерсть потемнела от сажи, но глаза всё так же ярко поблёскивали.

— Эй, — Масато слабо улыбнулся, — я жив, видишь? Не повод делать такое лицо. Хотя, да, выгляжу как плохо прожаренный тофу.

Где-то неподалёку стоны и кашель раздались снова — выжившие шинигами поднимались из-под обломков. Масато встрепенулся и, превозмогая слабость, побрёл к ним.

— Не двигайтесь, — тихо произнёс он, протягивая руки.

Зелёный свет кайдо медленно растёкся по телам раненых, останавливая кровь и заживляя ожоги.

«Ты — свет, который жжёт, чтобы лечить», — вспоминались слова Уноханы.

Он работал молча, без спешки. Пламя в его ладонях уже не ревело — оно дышало.

Каждый раз, когда ожог затягивался или дыхание пострадавшего становилось ровнее, Масато чувствовал, как где-то глубоко внутри его собственная боль гаснет вместе с чужой.

Один из молодых целителей подошёл ближе, дрожащим голосом прошептав:

— Масато-сама… Что… вы только что сделали? Это было… как будто само солнце спустилось на землю.

Масато почесал затылок.

— Хм, солнце, говоришь? Надеюсь, без солнечного удара.

Юноша неловко рассмеялся, и смех этот, тихий и чистый, вдруг стал самым прекрасным звуком среди руин.

К вечеру небо стало густо-синим. Масато сидел у развалин старой стены, перевязывая руку.

Рядом, будто из тени, бесшумно появилась Унохана.

— Ты сегодня хорошо поработал, — сказала она просто.

Он поднял глаза. На её лице, как всегда, — мягкая улыбка, но в этой улыбке чувствовалось что-то большее.