К нам едет… Ревизор! - Валерий Александрович Гуров Страница 35

Сработали быстро! Даже слишком быстро — считай, суток не прошло, а по нынешним-то временам и неделю ждать — это ещё недолго. Испугались? Или же, отчёт, что скорее всего, формальный, выверенный и гладкий до подозрительности. Но всё равно посмотреть стоило.

Я инстинктивно отметил детали. Парень был обычным казённым юнцом, фельдъегерем-письмоношей, и держался скромно, даже смущённо, будто сам не до конца понимал, какое значение имеет передаваемая им бумага. А вот папка была странная. Не перевязана бечёвкой, как это делали обычно, а перетянута узкой лентой сургуча, причём сургуч был надломлен в одном месте и потом, судя по виду, кое-как «залечен». Словно кто-то уже заглядывал внутрь, а затем поспешно заклеил всё обратно.

И ещё одна мелочь привлекла внимание.

На уголке папки я увидел аккуратный карандашный крестик. Я был почти уверен, что этот юнец его не ставил.

Я кивнул и полез в карман, выуживая мелкую монету — оставить парню на чай, за беготню и ранний визит. Но фельдъегерь вдруг спохватился, будто вспомнил что-то важное, и тоже полез в карман.

— Сударь, я чуть не забыл, — сказал он торопливо. — Мне также велели вот это передать… для господина ревизора.

Я сразу заметил, что этот пацан сильно нервничает, как будто гранату из кармана достает. Следом фельдъегерь, словно окончательно собравшись с духом, все-таки достал из кармана ещё какой-то маленький предмет и, помедлив, протянул его мне.

— Вот-с… просили передать господину ревизору, — сказал он, стараясь держаться почтительно, но голос у него при этом дрогнул.

Я принял вещицу и только потом опустил взгляд на ладонь. Это оказался тонкий обломок восковой свечи с пригоревшим, почерневшим фитилём. Обыкновенный огрызок, ничем не примечательный на первый взгляд, такой, какой обычно выбрасывают, не задумываясь, когда свеча догорела до конца. Я повертел его между пальцами, разглядывая неровный край воска, потёки, следы копоти, и не смог сходу уловить никакого смысла.

В голове мелькнуло лишь одно: что за бред и зачем ревизору эта оплавленная дрянь?

— Братец, — спросил я, подняв глаза, — а на что Алексею Михайловичу свеча-то оплавленная? Огарок негодный.

Но спросил я уже в пустоту. Юнец словно только этого и ждал. Он развернулся и почти бегом пошел к выходу со двора, не оглядываясь, будто только того и боялся, что его окликнут. Я посмотрел ему вслед, потом снова глянул на свечной обломок у себя на ладони и только пожал плечами.

— Ладно, — пробормотал я себе под нос. — Передам.

Главное было то, что ответ на запрос пришёл. А всё остальное… разберёмся.

Я подхватил поднос, под дно его, чтоб ловчей тащить было, сунул папку с бумагами и вернулся в комнату. Дверь была приоткрыта, и ещё с порога я услышал голос Алексея Михайловича. Он напевал, негромко, без особого таланта, но с явным удовольствием, уверенный, что его никто не слушает.

— Во поле берёза стояла,

Во поле кудрявая стояла…

Он сидел у стола, слегка покачивая ногой в такт, и в этот момент был не грозным государевым ревизором с печатями и полномочиями, а обычным мальчишкой, которого на короткое время отпустило напряжение последних дней.

— Люли-люли, стояла,

Люли-люли, стояла… — тянул он, чуть фальшивя.

Я остановился на мгновение, наблюдая за этой сценой, и вдруг ясно увидел его возраст, тот самый, который он так старательно прятал за строгим тоном и аккуратными формулировками. Совсем же ещё юнец, блин. Слишком юный для всего того, во что его уже успели втянуть.

Завидев меня, ревизор осекся и перестал петь, только смущенно заулыбался.

Я дружелюбно кивнул и молча вошёл, поставил поднос на стол и положил рядом папку с отчётом, а свечной огарок пока так и оставил у себя в руке, не зная, как и с каких слов начать.

Неудобных вопросов я задавать не стал. И так знал уже, по заверению Алексея Михайловича, что пение по утрам было ему необходимо для тренировки голосовых связок и вообще для «постановки дыхания». Он накануне даже признался мне, тоже всё смущаясь, что с юности мечтал заниматься чем-то подобным, да всё руки не доходили. Сначала была гимназия, потом служба, потом бумаги, бумаги и ещё раз бумаги, которые не оставляют места ни для голоса, ни для мечты.

— Так, ну и что ж нам тут на завтрак дают? — спросил он, подходя к столу. — Спасибо вам большое, Сергей Иванович, что вы на меня прихватили еду, а то я бы так и сидел, распеваясь на голодный желудок.

Я поставил поднос на стол и стал по порядку выкладывать завтрак. В центр поставил исходившую паром гречневую кашу, сваренную на молоке, хлеб пристроил и про молоко не забыл

Алексей Михайлович же сразу заметил парадные пряники, а рядом с ними — кусочек белёной яблочной пастилы.

— Особое, прямо скажем, к нам теперь отношение, — хмыкнул он, разглядывая угощение. — И маслица не пожалели, и сласти какие, словно детям на праздник, это всё хозяину в копеечку, конечно… да-а-а. Так просто этаким не угощают.

Он сел, взял ложку, но тут же обратил внимание на папку, которую я положил рядом со снедью, на безопасном расстоянии.

— А это у вас что? — спросил он, кивнув на бумаги.

— Только что вручили, — ответил я. — Фельдъегерь принёс отчёт, ответ на ваш запрос в уездную администрацию.

— Уже? Вот как, — протянул он и на мгновение задумался. — Ну что ж, значит, так и поступим. Однако и не пропадать же этим сокровищам…

— Именно так, — кивнул я. — Сначала завтрак, а затем бумаги.

— Вот да, вы правильно говорите, — охотно согласился ревизор. — На голодный желудок и мысли кривые.

Он тут же начал есть, аккуратно, но с явным аппетитом, и в этот момент мне вспомнилось то, о чём я едва не забыл. Я достал из кармана тонкий обломок восковой свечи и положил его на край подноса.

— Забыл, кстати, Алексей Михайлович, — сказал я. — Вам ещё вот это просили передать. Однако что бы это было, не подскажете ли?

Эффект был мгновенный и пугающе наглядный. Алексей Михайлович вздрогнул всем телом, словно его ударили током, и от резкого движения поднос накренился. Каша выплеснулась, забрызгав салоп и рукав сюртука, ложка с глухим звоном упала на пол.

Вместе с кашей он будто уронил и лицо. В долю секунды исчезла вся чиновничья собранность. На его лице остался лишь голый, неподдельный страх.

Приглашаю в мой соавторский проект с Денисом Старым:

В 1994 году Народный учитель СССР, умер.