Год урожая 5 - Константин Градов Страница 13

— Николай Трофимович, — обратился он к Кравченко по-деловому, — на седьмом участке хлороз. Похоже, питание просело. Железо или вода, пока не пойму.

— Думай, — ответил Кравченко. — К пятнице план. С расчётом по гектару.

— Сделаю.

Ашот повернулся ко мне, протянул руку. Рукопожатие у него было крепкое, как у Артура; ритм речи тоже похожий, с лёгкой инверсией.

— Павел Васильевич. Я слышал. У вас в Курской области молокопровод и колбасный цех.

— И ещё дозревочные камеры на сыр. Скоро.

— Сыр это серьёзно. У нас нет сыра. У нас зато масло. Сыр пробуем третий год, не получается.

— Закваска?

— Закваска. И температура. И дисциплина. Особенно последнее.

— А что у вас по молочному стаду? — спросил я, потому что разговор о сыре сам уходил туда.

— Триста двадцать голов. Удои ниже ваших. У нас климат: лето сухое, корма с осени слабее. Но мы не доим в рекорд. Мы доим в стабильность. Знаете формулу: лучше двенадцать литров каждый день, чем восемнадцать в среду и шесть в четверг.

— Знаю.

Ашот достал из кармана сложенный вчетверо листок: ведомость по бригаде. Цифры по доярке, по корове, по неделе. Аккуратно, в две колонки. Я просмотрел.

— У вас третья бригада по жирности сильнее нашей. Зоя?

— Зоя.

— Жир от люцерны, — кивнул Ашот. — У вас её мало.

— У нас её мало, — согласился я.

Я посмотрел на Ашота и почему-то подумал об Артуре. Не возрастом — ритмом. Та же собранность, та же привычка держать в голове не одну цифру, а всю цепочку. Через десять лет этот молодой человек, может быть, будет директором совхоза вместо Кравченко. А может, переедет в Москву, и его перемелет так же, как Артура. Невозможно угадать заранее.

— Знаете, — сказал я Кравченко, когда мы отошли от Ашота, — у меня в «Рассвете» друг почти такой же. Тоже армянин. Только постарше.

— И тоже из Москвы?

— Был. Сейчас переезжает к нам в деревню.

Кравченко глянул на меня внимательно.

— В нашем деле такие переезды против ветра. Зачем человеку из Москвы в деревню?

— Затем, что в Москве с ним обошлись плохо. А деревня простит.

— Деревня, — медленно повторил Кравченко, — простит, если заслужит. Если придёт работать, простит. Если придёт прятаться, нет.

Это была правильная формулировка. Я её запомнил.

Мы пошли вдоль ряда. Виноградная лоза была невысокая, ещё в розоватых почках; кое-где уже выпустила первые зелёные листья. Кравченко шёл медленно, ощупывал лозу.

— Хороший май. Мокрый. Грозы ночные, тёплые. Если июнь не подведёт, будет урожай как в семьдесят восьмом.

— А если подведёт?

— Если подведёт, будет как в восемьдесят первом. Тоже жить можно.

Он помолчал. Потом, не глядя на меня:

— Я слышу слухи. Про новую кампанию. По водке.

Внутренне я подобрался. Корпоративная привычка: когда собеседник заходит издалека, слушать, что он не сказал.

— Какие слухи?

— Говорят, готовят постановление. Жёсткое. Цены поднимут, продажу ограничат. И главное, будут давить виноделие. Нашего товарища спрашивают: «Зачем стране столько вина?»

Я сделал вид, что обдумываю. Внутри привычно щёлкнул управленческий счётчик, но здесь он был бесполезен. Здесь нужно было ровно столько, сколько мог сказать председатель курского колхоза, который иногда ездит в Москву и слышит обрывки.

— Николай Трофимович, я не в том кругу, чтобы знать точно. Но воздух, да. Воздух такой. Меньше продавать. Больше учить не пить.

— Учить не пить, — повторил Кравченко. — Это же лозу под топор.

— В нашей истории такое бывало.

Он остановился, оглядел ряды, уходящие к горизонту.

— Знаешь, я в этом совхозе четырнадцать лет. Виноградник не пшеница. Виноградник это двадцать лет до полного урожая. Сорт, схема посадки, орошение. Если срубишь, потом не восстановишь. Не за два года, не за пять. Никогда.

— Знаю.

— И всё же, будут?

Я выдохнул.

— Если будет постановление, разница будет не между «выполнить» и «не выполнить». Разница будет между теми, кто станет рубить живое, и теми, кто сначала прочитает каждую строчку, каждое приложение и каждую методику учёта.

Кравченко долго разглядывал меня. Потом наклонил голову, медленно, как человек, который принял решение, но решения не сообщает.

— Спасибо. Я понял.

Мы пошли дальше. Ашот ждал нас у трактора: у него были вопросы по гербицидам.

* * *

Валентина шла позади, метров в пяти. Я видел её краем глаза. Не отставала, не скучала, не смотрела по сторонам туристкой. Слушала. И не слова — слова она и в Курске слышала. Интонацию.

Позже, к вечеру, когда мы переодевались у Кравченко перед ужином, она негромко скажет, поправляя воротник:

— Ты с ним разговариваешь как с Кузьмичом.

— С Кравченко?

— С Кравченко. Как со своим.

И я пойму, что она увидела то, чего я ей словами не объяснял уже шесть лет: что у меня есть «свои» и «не свои», и география тут ни при чём. Ставропольский Кравченко — свой. А первый секретарь обкома в Курске, чью фамилию я дома не люблю произносить, нет. И что эта карта «своих» больше, чем ей казалось. И, кажется, расширяется.

* * *

Дом Кравченко стоял на тихой улице в селе, в десяти километрах от совхозной конторы. Каменный, под черепицей, с виноградной лозой у крыльца. Татьяна вышла встречать на крыльцо: невысокая, седеющая, в темно-синем платье; передник снять не успела.

— Валентина Андреевна! Наконец-то. Николай меня извёл: «Зайдут, зайдут». — Она обняла Валентину, как давнюю знакомую. — Устали?

— Устала.

— Значит, сначала за стол. Потом спать. Утром гулять.

В доме пахло мясом, тёплым хлебом и чем-то пряным, чего я не сразу узнал, кинзой. Стол в гостиной был накрыт на пятерых: четыре места уже заняты приборами, одно стояло в стороне, отдельно.

— Пятый? — спросил я у Кравченко.

— Заглянет к чаю. Старый знакомый из Ставрополя. Я тебе говорил, Иван Сергеевич.

Не говорил. Но это было из тех формулировок, на которые не возражают.

Сели. Татьяна подала суп: харчо, остро, как полагается. Валентина ела медленно, осторожно. Кравченко наливал, рассказывал про Ашота, про винодельческий цех, про племянника, который этой осенью идёт в военное училище. Татьяна вставляла учительские уточнения: «Не 'в этом году", а 'с осени"». Похоже на наш с Валентиной вечерний ритм,