Год урожая 5 - Константин Градов Страница 12

Валентина сидела у окна, в сером шерстяном костюме, который надевала в редких случаях. По её лицу шло то выражение, которого я не видел с прошлой осени: смесь сосредоточенности и лёгкого, едва различимого недоумения. Она ехала со мной впервые за столько лет, что я перестал считать. Поезд Курск — Минеральные Воды шёл вторые сутки.

— Паш, — сказала она, не отворачиваясь от окна. — Почему май?

— Праздники. У школы каникулы. У колхоза пауза между посевной и сенокосом. Пять дней свободны.

— Я не про это.

Я знал, про что она. Поставил стакан в подстаканнике на середину столика. Чай уже остыл, пора было звать проводника.

— Кравченко позвал ещё в феврале. Я тянул. Если не сейчас, то осенью, и осенью он же занят, а я занят. Окно здесь.

— Окно, — повторила она. — У тебя теперь всё по окнам.

Это была не претензия. Это была формулировка, после которой обычно следовало уточнение: Валя училка по призванию, любит ясность.

— Ты до Ставрополья ездил один. До Москвы один. До Кравченко в прошлом году собирался один. — Она наконец повернулась. — Что я делаю в этой поездке?

Хороший вопрос. У меня было два ответа: правильный и удобный. Удобный: «отдыхаешь, развеешься». Правильный: «мне нужно, чтобы ты увидела». Семейный кризис декабря 83-го мы разобрали словами, и слова сделали своё; но слова без картинок забываются.

— Ты ни разу не была на юге, — ответил я. — Лоза сейчас только раскрывается. И там Татьяна, жена Кравченко. Учитель. Историк.

— Историк, — Валентина задумалась. — Это уже теплее.

Поезд качнуло на стрелке. Стакан в подстаканнике звякнул. За окном пошла Воронежская область: лесополосы, поля, мелкие железнодорожные станции, где никто не выходит. Я в этой стране шесть лет; до сих пор удивляюсь, как мало в ней меняется пейзажа от Курска до Кавказа. Поля да лесополосы, поля да лесополосы. Одна и та же страна, размноженная до горизонта.

— Расскажи про Кравченко, — попросила Валентина. — Не в двух словах.

Я подвинулся ближе, отодвинул корзинку.

— Николай Трофимович. Пятьдесят пять. Директор совхоза «Путь Ильича», Минераловодский район. Совхоз больше нашего раза в полтора. Виноградники, гектаров четыреста. Плодовый сад, молочное стадо. Знаешь, что у них в зерне? Слабее нашего. Но в общей стоимости продукции одни из лучших в Ставрополье.

— Потому что виноград.

— Потому что виноград и яблоки. Удельная стоимость. С гектара виноградника, как с десяти гектаров пшеницы.

Она выдержала.

— А зачем тебе Кравченко?

Я выдохнул. Вот это и был главный вопрос, который она везла с собой от Курска.

— Затем же, зачем мне Корытин и Левин. Только Корытин это Москва, а Кравченко юг. Юг там другая школа управления. Они там лет на пять впереди нас по хозрасчёту. И…

Я задержался на полслове. Внутри сидела фраза, которую я не имел права говорить даже Валентине: и через год там, в Ставрополье, начнёт вырубаться виноградник, потому что Москва решит, что страна слишком пьёт. Эти четыреста гектаров пойдут под топор и под бульдозер. Я знаю это с точностью до месяца. И я еду к Кравченко в том числе для того, чтобы он, когда придёт постановление, помнил, что у него есть курский знакомый, который тоже не в восторге от идеи.

— … и мне нужно, чтобы у меня был друг на юге, — закончил я.

— Друг. Не партнёр.

— Партнёр это для обкома. Друг это для Кравченко.

Валентина потянулась к корзинке и взяла яблоко. Вытерла его рукавом, как Катя.

— Хорошо, — она прикусила. — Друг я понимаю.

Дальше мы держали тишину час. В купе вошёл проводник, забрал стаканы, принёс новые. За окном начиналась Ростовская степь.

— Паш, — окликнула Валентина, когда уже стемнело, — а Катя у мамы?

— У мамы.

— Не позвонит, если что.

— Позвонит. У мамы телефон. Зинаида Фёдоровна обещала проследить.

Она поправила воротник. Потом, выждав, добавила:

— Ты ведь знал, что я буду спрашивать.

— Знал.

— И всё равно ничего не подготовил.

— Подготовил, — отозвался я. — Просто не выстреливаю заготовками. Это не партсобрание.

Она впервые за день улыбнулась короткой, школьной улыбкой, какой улыбалась двадцать лет назад, когда я отвечал на её вопросы по русскому языку и попадал не во все.

— Ладно, — сказала она. — Спать.

* * *

Минводы встретили нас тёплым, влажным ветром и тем особым кавказским светом, какого нет нигде севернее Воронежа. Я сошёл на платформу первым, подал Валентине руку. Она ступила, оглядела вокзал, низкое, белёное, с лепниной по карнизу здание, и тихо проговорила:

— Боже мой.

От Валентины я такого почти не слышал. Отметил.

Кравченко стоял у машины, не «Волги», как у нас, а серого «Москвича-комби», такого же запылённого, как у нас. Хороший знак: председатель совхоза, который не выписал себе автомобиль чином повыше. Загорелое лицо, светлая кепка, усы. В одной руке букет нарциссов, явно домашних.

— Палыч! — крикнул он через площадь. — Ну наконец-то!

Подошёл, обнял. Передал букет Валентине.

— Валентина Андреевна, добро пожаловать в Ставрополье. У нас май, у нас солнце, у нас Татьяна стол накрывает третий час. Если опоздаете, она нас обоих не простит.

Валентина приняла нарциссы, чуть растерянно. Кравченко протянул ей руку, помог сесть в машину. Я сел сзади.

— Едем не на совхоз, — обернулся он через плечо. — Сначала домой. Татьяна сказала: «Привезёшь людей с поезда, сразу за стол». А завтра на виноградник.

— Завтра на виноградник, — повторил я, чтобы запомнить порядок.

— И послезавтра, и послепослезавтра. Виноградник у нас главная религия, после семьи.

Он засмеялся, негромко. Машина выехала с привокзальной площади и пошла по улице, обсаженной тополями. Тополя стояли в молодой листве; на лобовое стекло липла мелкая пыльца и дорожная влага. Дворники Кравченко включил, потом выключил.

— Бесполезно, — сказал он.

* * *

Виноградники начинались за окраиной села: широкими ровными рядами, на склонах, уходящих к горизонту. На самом горизонте, в дымке, стоял двугорбый профиль Бештау. За ним угадывался Эльбрус, но я не был уверен, что вижу его в самом деле, или мне кажется.

На винограднике нас встретил молодой агроном, лет двадцати