Год урожая 5 - Константин Градов

Год урожая 5

Глава 1

Будильник я не выставлял. Проснулся сам, в шесть, как привык за эти годы.

За окном было серо. Не темно, не светло. Март ещё только числился мартом. Снег лежал, дорога к правлению не ждала ни первого числа, ни тёплого ветра.

Валентина уже встала. Я слышал, как она прошла в кухню, как чиркнула спичка, как зашумел чайник на конфорке. Привычные звуки. Две недели дом просыпался не в шесть, а в семь, потому что председатель в Москве, потом в Курске, потом снова в Москве, потом по телевизору. Сегодня всё снова сходилось к шести.

Я встал, накинул байковый халат, подошёл к окну. Деревня. Дымы над крышами — у Антонины уже топят, у Лёхи Фролова тоже, у Кузьмича — нет, он печь топит вечером, утром только подкидывает. Это я выучил за шесть лет, как читать таблицу. Каждый дым — статус двора. Триста сорок дворов; шестьдесят с лишним — узнаю сходу, по выходу дыма, по крыше, по сараю.

В соседней комнате спала Катя. Через двор, у тёти Маруси, утром было тихо — тише обычного. Зима её придавила, я это видел, и Валентина видела, и мы об этом не говорили. Не всё проговаривают.

Прошёл на кухню.

— Доброе.

— Доброе.

Валентина обернулась от плиты. На ней был старый школьный жакет — синий, с блёклыми пуговицами, в нём она ходила в школу зимой. Дома утром тот же жакет — для тепла. Учительская привычка, как у меня кепка в правлении.

— Чай через минуту, — сказала она. — Хлеб со вчерашнего, я подогрею.

— Не надо. Сойдёт.

— Сойдёт у тебя в правлении. Дома — подогрею.

Я сел. Стол — клеёнка в мелкий цветок, тарелка, нож с деревянной ручкой, масло в стеклянной маслёнке. От Антонины. Свежее, со вчерашней дойки, желтее магазинного на полтона.

— Катя как? — спросил я.

— Спит. Будить через двадцать минут.

— У неё сегодня что?

— Литература первым уроком. И математика. И физкультура.

— Физкультурой меня как раз и не баловали. Лыжи?

— Лыжи. Если ветер не поднимется. Обещали по-разному.

Я налил себе чай. Валентина положила хлеб на сковороду, перевернула, тонкий запах подгоревшей корки — узнаваемый, успокаивающий. Запах кухни. То, чем дом отличается от кабинета, без объяснений.

— Паш.

— М?

— Ты — обратно?

Это был не вопрос про правление. Это был вопрос про человека, сидящего напротив. Возвращаешься или ты ещё в феврале, ещё в Колонном зале, ещё в очереди мимо гроба?

Я подумал. Не быстро. Сделал глоток.

— Возвращаюсь.

— Точно?

— Постепенно. Сегодня — планёрка. Что бы ни было дальше — посевная не ждёт. Семена надо смотреть.

Валентина положила передо мной поджаренный хлеб, села напротив с своей чашкой. Не упрекала. Не уточняла, как умела уточнять. Просто слушала.

— Я в декабре тебе обещал, — сказал я. — Чаще быть дома.

— Помню.

— Декабрь, январь, начало февраля — было. Потом — сорвалось.

— Не сорвалось. Андропов умер. Это не графа в твоём плане, Паша.

Она это умела — не утешать, а возвращать масштаб. Не «ничего страшного», а «давай назовём вещи». Учительница; к тому же — моя.

— Через две недели — посевная подготовка, — сказал я. — Через месяц — поле. Дом — будет. Правление — тоже. Не одно вместо другого.

— Я не про выбор. Я про присутствие. Ты иногда присутствуешь телом, а головой — где-то в Москве.

— Сегодня — здесь.

— Хорошо.

Она согласилась. Одним коротким движением головы.

Я доел хлеб, допил чай. Поднялся, прошёл в коридор, надел тулуп. На серванте, рядом с Катиным рисунком (я с орденом, Валентина рядом, дом почему-то в три окна вместо пяти), стояла плоская коробочка. Орден. Январь восемьдесят третьего, Трудового Красного Знамени; Валентина после февральских поездок убрала его в коробку, чтобы не таскать лишний раз. Я открыл, привычно, не глядя, прицепил на лацкан пиджака под тулупом. С орденом в деревне разговаривают иначе — это я давно заметил. Не громче, не тише, а как-то ровнее, будто человек напротив сначала смотрит на него и только потом на лицо. Иногда это помогает, иногда мешает; не отказываться же.

Достал из ящика буфета записную книжку. Тонкая, в коленкоре, на пружинке. На последней заполненной странице — десять пунктов, написанных в ночь после возвращения из Москвы, карандашом, без шапки, без даты. План на год. Я его помнил наизусть, но цифры на бумаге держат лучше, чем в голове.

Убрал во внутренний карман.

— К ужину?

— Постараюсь. Если Корытин не позвонит — точно. Если позвонит — как пойдёт.

— Корытин — это Москва?

— Корытин — это что-то между Москвой и нами. Не страшное, не срочное. Я тебе вечером расскажу.

— Хорошо.

Я открыл дверь. Холодный воздух — как удар по щекам, привычный. УАЗик стоял у крыльца, заведённый сторожем за десять минут до моего выхода. Это правило мы установили в октябре прошлого года, после первых заморозков. Не каприз — экономия времени. Утренние пятнадцать минут председателя стоят дороже бензина.

— Паш, — окликнула Валентина с порога. — Шарф.

Шарф я забыл. Вернулся, взял, обмотался. Усмехнулся.

— Вот и весь разговор о присутствии.

— Вот и весь, — согласилась она.

Я вышел во двор. Снег скрипел. Дым над крышей Антонины поднимался ровно — день будет тихий. У Кузьмича, как обычно, к утру — ничего; вечером затопит, к ночи нагреет, я знаю, как это бывает. Сел в машину. Двигатель тёплый, печка работает. До правления — четыре минуты пешком, две на УАЗике; я еду на УАЗике не из лени, а из расчёта: дорога и так становится сценой утра, по которой деревня сверяет, в каком я настроении.

Сегодня настроение — рабочее.

Ровно столько, сколько нужно, чтобы начать.

В правлении пахло керосиновой грелкой и подсохшими валенками. Грелку тётя Вера, наша уборщица, ставила под стол секретаря в холодные утра — не для тепла, для запаха. Чтоб «контора пахла конторой», как она формулировала. С её пониманием конторы спорить я давно перестал.

В кабинете уже сидели Крюков, Кузьмич, Антонина. Нина пришла последней, с папкой; коротко поздоровалась, села к стене, на табурет у двери. Партсекретарь по протоколу — на табурете; не по