Год урожая 5 - Константин Градов Страница 2

Я сел. Положил перед собой записную книжку, не открыл.

— Доброе утро, товарищи. Первый рабочий день после похорон. Начинаем спокойно.

Никто не отозвался. Вступительные слова председателя в первый день после политических событий — формальность, как «здравия желаю» в строю. Они её ждут, я её произношу, дальше — к делу.

— Крюков. Семена.

Крюков снял очки, протёр, надел.

— Палваслич, по семенам — ситуация средняя. Пшеница своя, элита, по проценту всхожести — девяносто два, в норме. Ячмень — на грани, восемьдесят семь, тянем за счёт кондиций. Свёкла — вот тут у нас, как всегда, начинается районная арифметика.

— Подробнее.

— Сахарная свёкла — фонды область режет на двенадцать процентов против восемьдесят третьего. Объясняют — «по плану индустрии». По факту — нам семенного материала не хватит на две тысячи гектаров плана. Хватит на тысячу семьсот. Если хотим закрыть план — надо либо найти триста гектаров своих, либо менять структуру посева.

— Тараканов в курсе?

— Тараканов сказал «думаем». Это переводится — «найдём, но не сегодня».

— Запиши. К пятнице у меня — две версии: по фондам и по своему. Считай оба варианта до копейки.

— Сделаю.

Кузьмич, до этого слушавший молча, шевельнул кепкой на коленях. Кепка у него лежала ребром, козырёк к окну — значит, ждёт, что снег к обеду поднимет ветром. Его прогнозы на сутки точнее областного метеоцентра, и я давно перестал в этом сомневаться.

— Палваслич.

— Кузьмич.

— Поле семь. Залежь.

— Что с залежью.

— Дренаж не пошёл. Осенью говорил — повторяю. Весной не зайдём. Под яровой — не дам. Запорет.

Я кивнул. Поле семь — двести с лишним гектаров с переувлажнением, прошлой осенью мы заложили там осушительный коллектор, по проекту от Сомовой. Институтскому. По бумагам — должен был работать. Кузьмич смотрел иначе. Между бумагой и Кузьмичом я в шестой год выбираю Кузьмича.

— Под пары?

— Под пары. И клевер по-новому посеем, к восемьдесят пятому — поднимется. Земля — как корова, Палваслич. Не выдаивай по дню, потеряешь по году.

— Записал. Крюков, перевод поля семь в пары — оформи. Сомовой — позвоню.

Антонина с фермы. Сидит, как всегда, прямая, руки на коленях, без папки. У неё всё в голове, на бумаге дублирует Зинаида Фёдоровна.

— Антонина.

— Палваслич, мне ещё две доярки. Иначе по второму потоку — провал.

— Откуда брать?

— С района — нет, я смотрела. С нашей деревни — Зоя Маркова в марте выйдет, если письмо от Кольки не выбьет её опять на неделю. Тася Прохорова — после Восьмого марта. Маша Фролова в декрет в апреле — это минус. Считайте.

— Считаю. Две доярки — есть. С запасом — нет. Что по второй линии переработки?

— Линия — стоит. С декабря говорю. Творог делаем на старой, упираемся в две тонны в сутки. Спрос — четыре. Сметана — то же. Если запускать вторую — нужны люди и оборудование. Оборудование Артур обещал к концу марта.

— Артур обещал в декабре. Сейчас март.

— Я и говорю — к концу марта. Если по факту — к маю. Я по реальности.

— По реальности — закладываем май. Запиши Нине: вторая линия — пуск к маю, доярки — две к апрелю, сводный график у меня к пятнице.

Нина быстро записала. Записывала без остановок; почерк — как сводка ТАСС, чёткий и без эмоции.

— Магазин в районе Медведева, — продолжил я. — Помещение смотрели в декабре. Артур должен к нему вернуться. По плану — открытие в сентябре. По подготовке — Антонина с творогом, Лёха с мясом, Зинаида Фёдоровна со сметой. Кто из вас не готов — скажите сейчас.

Молчание. Это правильное молчание — рабочее. Не «нечего сказать», а «всё под контролем, не отвлекай».

— Хорошо. Сеть. У нас в области сейчас четыре хозяйства — мы, Тополев, Медведев, «Заветы Ильича». Пятый — пока на разговорах. Не торопим. Я к нему в апреле съезжу, посмотрю.

Крюков кашлянул.

— Палваслич. Сеть — это хорошо. Но если на нас ляжет агрономическое сопровождение и по пятому — мне нужен помощник. Я один на всю сеть не вытяну.

— Знаю. Кандидат?

— Андрей Кузьмичёв. Не агроном пока, но материал хороший. Толковый, руки есть, голову включает. Если его сейчас не потеряем в механизаторах — через год можно вести к заочному.

Кузьмич не дрогнул. Только кепка на коленях съехала вбок и вернулась на место. Это у него «обдумываю».

— Кузьмич, — сказал я. — Не сейчас отвечай. Подумай.

— Подумаю.

Я закрыл совещание не открывая записей. Десять пунктов на бумаге у меня под пиджаком; на столе — четыре, обсуждённых. Остальные — посевная по полному фронту, кадры, бюджет, политическая оценка года — не на сегодня. Хозяйство откликалось. Не сразу, не весело, но откликалось: семена, поле семь, линия, доярки. Слабое место — вторая линия и люди на ферме. Год можно было начинать.

— Расходимся. К пятнице — у меня сводки.

Поднялись, разошлись. Антонина задержалась в дверях:

— Палваслич. Бэла ваша когда?

Я посмотрел на неё.

— Какая Бэла?

— Артурова. Жена. Слухи.

— Слухов у нас в деревне два сорта — точные и быстрые. Этот — какой?

— Точный.

— Тогда — скоро.

Антонина кивнула и вышла.

После планёрки я остался в кабинете один. Нина ушла переписывать сводку набело, Зинаида Фёдоровна с утра в районе по бухгалтерии, секретарь Лена принесла стопку входящих и закрыла за собой дверь.

Я перебрал бумаги. Письмо из обкома с резолюцией Стрельникова — стандарт, по уборочной восемьдесят третьего, постфактум. Сводка цен на молоко по области, январь восемьдесят четвёртого, без изменений к декабрю. Запрос из «Зари» от Лиды Ткачёвой — «дайте материал к Восьмому марта по дояркам». Письмо тёти Маруси из Ярославля, сестре Антонины, переслали через правление, потому что у Антонины адрес неполный.

В углу стола, на тумбочке, стоял «Рекорд», переключённый на первую программу, со звуком на минимуме. На экране — Черненко. Не сегодняшний, плёнка ноябрьская, по-моему; диктор за кадром говорил про «выполнение решений ноябрьского Пленума». Лицо у генсека было серое, тяжёлое, с одышкой видной даже без звука. На долгий срок это не было похоже. Ни по лицу, ни по голосу, ни по тому, как диктор осторожно обходил каждую фразу.

Я выключил телевизор. Посевную восемьдесят пятого