Для тебя бессмертный - Сим Симович Страница 12

Память ударила сильнее, чем ветер.

Это не первый шторм. Это тело помнило качку драккара. Помнило вкус соленых брызг Северного моря. Помнило радость от борьбы со стихией.

Виктор поднял лицо к небу. Дождь бил по глазам, но он не моргал. Радужка светилась ярко-голубым, почти белым светом, отражая вспышки молний.

Он чувствовал вибрацию дерева под рукой. Слышал песню ветра в снастях. Это была не угроза. Это был разговор. Океан узнал его. И он узнал океан.

— Еще! — прошептали губы.

Стихия ответила. Новый вал, выше предыдущего, обрушился на палубу, заливая всё пеной.

Виктор стоял. Скала, о которую разбиваются волны. Вода стекала по его лицу, по мощной шее, по широким плечам. Он не чувствовал холода. Внутри горел огонь битвы, только врагом сейчас был не человек, а мир.

К нему подполз матрос. Тот самый, чью жизнь спас рывок каната.

— Господи… — прошептал человек, глядя на светящиеся глаза гиганта, на руки, с которых уже исчезали страшные раны. — Кто ты?

Виктор опустил взгляд. Сияние в глазах померкло, вернувшись к холодной стали.

— Держать курс, — бросил он вместо ответа.

Он оттолкнулся от борта. Ноги уверенно ступали по скользкой палубе. Равновесие было идеальным.

Шторм продолжался. Ночь только начиналась. Но страх ушел. Вместо него пришло мрачное спокойствие.

Виктор подошел к люку в трюм. Остановился. Посмотрел на свои руки. Кожа была новой, розовой, чистой. Только старые шрамы остались на месте.

Там, внизу, в вони и темноте, ждали люди. Слабые, ломкие существа. Жан. Солдаты. Они нуждались в защите. Не потому что он их любил. А потому что они были частью его войны. Его инструменты.

Инструменты нужно беречь.

Гигант начал спуск в чрево корабля, оставляя бурю за спиной. Дверь захлопнулась, отсекая рев ветра, возвращая душную тишину и стоны.

Океан остался снаружи. Зверь вернулся в клетку. До следующего раза.

Мир изменил цвет.

Серая, свинцовая палитра Атлантики и Ла-Манша исчезла. Ее выжгло солнце. Здесь, на юге, небо не давило на плечи, а слепило пронзительной, режущей глаз лазурью. Воздух дрожал над черепичными крышами Марселя, искажая очертания как в горячечном бреду.

Запахи другие.

Вместо сырой гнили и торфа ноздри забивает смесь острого чеснока, тухлой рыбы, соленой пыли и пряных трав, названия которых северный разум не знает. Чабрец. Розмарин. Базилик. Эти ароматы висят в раскаленном воздухе плотной пеленой, мешаясь с вонью портовых стоков.

«Морской Вепрь» стоит у причала. Борта покрыты солью, паруса свернуты и напоминают грязные бинты. Трап сброшен.

Солдаты сходят на берег.

Это не марш. Это исход калек. Люди, проведшие недели в качке, разучились ходить по твердому. Земля кажется зыбкой, предательской. Камень мостовой бьет в подошвы слишком жестко, без амортизации воды.

Жан «Крыса» падает на колени сразу, как только сапог касается пыльного камня.

— Твердь… — шепчет он, целуя грязную брусчатку. — Сладкая, неподвижная твердь… Клянусь, я больше никогда не поднимусь на борт. Пойду в Иерусалим пешком. Хоть через ад.

Виктор спускается следом.

Взгляд из-под насупленных бровей сканирует пространство. Щурится. Слишком ярко. Зрачки сужаются в точки.

Тело реагирует на жару мгновенно. Пот течет по спине под гамбезоном ручьями. Стеганая куртка, спасавшая от холода Йорка, здесь превращается в пыточный инструмент. Духота. Влажность.

Марсель — муравейник, но не такой, как Дувр. Здесь больше цветов. Желтый песчаник стен. Красная черепица. Разноцветные тряпки, сохнущие на веревках поперек узких улиц. Люди смуглее, громче, быстрее. Речь — провансальский диалект, тягучий и певучий, похожий на жужжание ос.

— Привал два дня! — орет сержант Бертран. Он уже успел где-то раздобыть кувшин вина и теперь прихлебывает из него на ходу, вытирая лысину грязным платком. — Кто ввяжется в драку с местными — повешу! Кто напьется и не встанет в строй — повешу! Кто потеряет оружие — повешу за яйца! Вольно!

Толпа солдат рассыпается. Строй ломается. Люди, еще минуту назад бывшие единым организмом, превращаются в стаю, ищущую добычу. Добыча проста: вино, женщины, тень.

Виктор идет по набережной. Жан семенит рядом, отряхивая колени.

— Вино, здоровяк, — бормочет Крыса, облизывая губы. — Говорят, здесь оно дешевле воды. Красное, густое, как кровь Христова. Нужно смыть вкус морской соли.

Таверна находится быстро. «Золотой Петух». Навесы из полосатой ткани, столы прямо на улице, в пыли.

Внутри прохладнее. Каменные стены держат холод ночи. Запах кислого вина и жареного лука.

Они садятся за грубый, липкий от пролитого стол.

Виктор кладет руки на столешницу. Тяжелые, спокойные ладони. Кожа на них новая, розовая после регенерации, резко контрастирует с загаром и старыми шрамами.

Служанка — полная женщина с черными усиками над губой — швыряет на стол кувшин и две глиняные кружки.

— Deux deniers, — бурчит она, протягивая ладонь.

Виктор смотрит на Жана. Тот вздыхает, достает монеты.

Вино льется в кружку. Темно-бордовое, почти черное. Осадок плавает на дне хлопьями.

Виктор поднимает кружку. Запах бьет в нос. Уксус. Виноград. Спирт. Не тот водянистый эль, что пили в Англии. Это напиток солнца и земли.

Глоток.

Жидкость вяжет рот. Кислая, терпкая. Она обжигает горло, падает в желудок тяжелым шаром. Тепло разливается по жилам мгновенно, ударяя в голову легким туманом.

Вкус будит память.

…Рим? Легион? Чаша с вином, переходящая по кругу у костра. Другой язык, латынь, резкая, как удары меча. Пыль дорог