Офицер экспедиционного корпуса 2 - Игорь Александрович Шенгальц Страница 10

Я протер рукавом стаканы, лихо выбил пробку из первой бутылки шампанского и плеснул его в стаканы. Наше шампанское смотрелось в местном интерьере вызывающе шикарно.

Сенегалец выпил свою порцию одним длинным глотком, довольно выдохнул и заявил:

— Эх, хорошо!.. Куда лучше, чем в окопах!

— С этим не поспоришь. Я в принципе знаю не так много мест, где было бы хуже, чем в окопах…

На мгновение я прикрыл глаза, и тут же в голове мелькнула картинка воспоминаний: грязь — мерзкая, черная, липкая; вода, потоком льющая с небес, попадающая за воротник, пропитавшая всю одежду; холод до дрожжи; едкая гарь вокруг; сотрясающаяся под ногами земля и тяжелые, давящие на нервы, утробные хлопки вражеских гаубиц, к звукам которых никак нельзя привыкнуть.

Я открыл глаза и видение пропало.

Бр-р-р!

То, через что прошел Гагарин, мало чем отличалось от испытаний, выпавших в свое время на мою долю. Другая эпоха, другие враги, но всегда лишь кровь и смерть.

Я взглянул на унылую комнату новым взглядом. Да, вокруг бедно и тоскливо, но я жив!

Второй стакан шампанского прошел в организм на удивление легко, бутылка опустела и я открыл следующую.

Между тем Мамаду, весь сгоравший от нетерпения, за пять франков договорился с одним из ожидавших, чтобы его пропустили вместо того. Народ вокруг было заворчал, но солдат, получивший купюру, очередь покинул, так что все выглядело честно. Один ушел, другой пришел на его место.

— Братцы! — громко сообщил Файе. — Не могу ждать! Свербит хоботок!

Он демонстративно почесал промежность и состроил такую гримасу, что вызвал общее сочувствие и смех вокруг.

— Иди уж, раз свербит! — хохотнул один из солдат.

— Пристрой хоботок в теплую пещерку! — посоветовал второй.

И уже через пару минут сенегалец, прихватив с собой пару бутылок шампанского, скрылся в одной из комнатушек. Когда он открывал дверь, я успел заменить убогую обстановку внутри: железная кровать, рядом тазик для подмываний с сомнительного цвета тряпкой, свисавшей сбоку, и желтые шторы на окнах.

Почти сразу же, как только дверь за ним затворилась, из комнаты послышались неприлично громкие даже для этого места стоны и вскрики.

Сержант даже подошел ближе, прислушался, но криминала не нашел и лишь покачал головой.

— Силен твой черномазый! — сказал он мне с некоторым уважением в голосе. — Никогда не слышал, чтобы Фри-Фри так голосила, хотя прошло через нее… целую армию собрать можно!

— Она ему еще и сама доплатит, — предположил сидевший в очереди толстяк с блестящей лысиной. — У него там поди хоботок с полметра!

— Да уж всяко больше твоего корешка, — обидно заржал сержант, и вся очередь подхватила смех.

Толстяк явно обиделся, но ничего не ответил, боясь попросту получить по морде. Однако и очередь не покинул. Похоть в нем с трудом, но победила обиду.

Пятнадцать минут прошло, но стоны в комнате все не прекращались, даже наоборот, стали громче и чувственнее — дама совершенно сходила с ума от переполняющей ее страсти.

— На второй круг пошел! — прокомментировал тощий солдатик с едва начавшими пробиваться усиками над верхней губой. — Если не на третий!

— А ты сам-то в первый раз здесь? — толстяк, видя что сержант отошел, опять вступил в разговор, стремясь отыграть очки. Парнишка на роль жертвы подходил идеально. Этот не сержант — в глаз не двинет. — Девственник, поди? Первосуй?

— Ничего я не девственник! — покраснел солдатик, и было понятно, что он врет. — У меня все было! И не раз!

— Учись у черномазого, парень! Хотя там сразу видно — природный дар… Ничего, твое дело маленькое: сунул — высунул, и свободен!

Народ опять заржал, а паренек не нашелся с ответом.

Толстяк явно был более языкастым и вполне мог испортить его «первый раз». И запомнится потом солдату не голое женское тело, а язвительный жирный мужик. А ведь это воспоминание на всю жизнь. Так и импотентом стать легко… не заступиться ли за парня?

Но тут события приняли неожиданный поворот.

С дальней лавки поднялся мужчина. Был он в старой потертой солдатской рубахе цвета хаки, шароварах и французских башмаках. Среднего роста, но крепкий, плечистый, с простым крестьянским лицом.

— Эй ты, закрыл бы рот, — чуть устало сказал он, обращаясь к толстяку, и в его голосе явственно чувствовался русский акцент. Впрочем, о его происхождении я догадался еще прежде, лишь увидев нашу форменную рубаху, — И еще раз я услышу слово «черномазый», пожалеешь!

На пару мгновений в помещении воцарилась абсолютная тишина.

До эпохи всеобщей толерантности было далеко, и негров все еще было принято называть неграми, а заступаться за них, наоборот, считалось нонсенсом. Низшие люди, унтерменши, практически звери, а то, что человеческую речь понимают — шутка природы и Всевышнего.

— Парни! — толстяк вскочил на ноги, весь покраснев от переполнявшего его возмущения, и обратился сразу ко всем присутствующим. — Да этот человек возомнил себя главным! Он считает, что вправе указывать мне, что говорить, а что нет? И за кого он вступается? За черномазого, за отребье!

— Он порох нюхал, под пулями ходил за твое Отечество, пока ты брюхо набивал, — пояснил русский, — а какого цвета у него кожа — дело десятое!

Вслед за солдатом поднялся на ноги его товарищ, прежде молча сидевший на лавке. Они были как близнецы — с обветренными чуть загоревшими лицами, угрюмые, неулыбчивые.

— Ты говори, да не заговаривайся! Ты кто в этой стране? Пришлый! А я тут родился! — начал горячиться толстяк, чувствуя молчаливую общественную поддержку. — Тебя отправил твой царь, чтоб ты голову сложил! Вот и воюй, мерзавец! А не по бабам шляйся!

По застывшему лицу солдата я понял, что все красные линии уже пройдены, и сейчас начнется драка. Его друг тоже сжал кулаки, готовый бить каждую подвернувшуюся морду.

Понял это и сержант — опытный человек, мгновенно почувствовавший неприятности. Он рванулся от двери в надежде устранить проблему в зародыше.

Не успел.

Солдат только что был далеко — за пять шагов, но внезапно оказался рядом с толстяком, я едва успел уловить его движение, и мощным хуком справа отправил любителя доступных женщин в недолгий полет на доски пола и продолжительный сон.

Вечер перестал быть томным.

Его напарник тоже был не промах, мгновенно заняв позицию рядом.