Одиночество смелых - Роберто Савьяно Страница 23

Отличное место для жизни, но нет ли чего-то странного в упрямстве, с которым он селится всегда на этой улице, названной в честь Эммануэле Нотарбартоло, первой высокопоставленной жертвы мафии, бывшего мэра Палермо, убитого в 1893 году? Может быть, он ищет точку опоры – пусть и связанную с мрачным прошлым, – пока все остальное вокруг него бежит или рассыпается в прах, исчезает или уходит под землю? В общем, это домик на сваях, построенный в бурном море. Как бы то ни было, именно здесь он решил базироваться, и нет ничего странного, что он не хочет отказываться от этого дома.

Сейчас он сидит на балконе дома, облокотившись об ограждение, зажженная сигарета свисает между пальцами в пустоту. На западе можно разглядеть гору Куччо. Из комнаты доносятся громкие голоса – гостей, наверное, не меньше дюжины – и взрывные ноты песни «Застывшее» группы Spandau Ballet[27]. Лунный свет освещает лицо Джованни, он глядит вдаль, опустив подбородок. Его образ статичен, тело замерло практически в неподвижности, но мысли безумно пляшут, словно ноты Spandau:

Unpack my case one more time

I'll cancel my train once again

Destiny give me a day

The watching is frozen again…[28]

– Как дела, дружище? – Паоло Борселлино кладет ему руку на плечо.

– Э, как дела, как дела. Кто пепельницу спер? – отвечает на диалекте Фальконе.

Борселлино прижимает руку к сердцу и отвечает в тон:

– Пеппино Айяла! Грешен, господи. Я только что видел, как он ходил здесь с награбленным, – продолжает он на итальянском, показывая вглубь квартиры, – но потом свалил в Латинскую Америку, как Мазино Бушетта. Больше его никто не видел.

– Я с первого дня это говорил, – вздыхает Фальконе, стряхивая пепел в цветочный ящик, закрепленный на ограде. Когда-то в нем, должно быть, что-то росло, но теперь осталась только сухая земля.

– Вот он! – восклицает Борселлино.

На пороге балкона стоит Айяла, в руках у него пепельница.

– Что такое?! – вытаращив глаза, вопрошает он. – Почему ты посыпаешь растение пеплом? Если бы тебя видела Франческа…

Фальконе смотрит на него, потом на Борселлино и в отчаянии зажимает рот ладонью.

– Альфредо! Альфредо! – вопит Айяла, призывая друга, который в глубине квартиры переливает вино из одного бокала в другой.

Морвилло поднимает голову, и вино проливается ему на туфли.

– Да блин…

– Зови сестру! – кричит Айяла. – Скорее зови ее!

Франческа появляется через несколько секунд, Альфредо даже не понадобилось ее звать. Голос Айялы слышен и на первом этаже.

– Несколько секунд назад я видел, и при свидетелях, как он сбрасывал пепел в цветочный горшок.

– И что за цветок тут растет? – вопрошает Джованни, глядя на пустой горшок.

Он прекрасно знает, что кто-то – скорее всего, Паоло Борселлино – затеял это представление, увидев его, одинокого и безутешного, на балконе собственной квартиры. Наверняка подговорил и остальных поучаствовать. А может, это Франческа, – точно, она. Разве не ради этого она устроила званый ужин? Она хочет, чтобы все у него было – и из этой жизни, и из прошлой. Чтобы он снова почувствовал атмосферу Трапани, где играл с друзьями в биллиард в баре «Пиццименти», танцевал в Эриче[29] и на пляжных дискотеках, где, если уж невтерпеж, всегда можно было попрыгать под музыкальный автомат. Чтобы вспомнил вечера в «Лайонс Клаб», карнавал, ужины «У Титта» в Пиццолунго, прекрасные дни под обжигающим солнцем в бухточках Леванцо[30]. Франческа не забывает, что не она являлась частью этой прошлой жизни, иначе и быть не могло, ведь она не Рита. Поэтому, думая об этой его прошлой жизни, Франческа отчасти желает, чтобы та на самом деле оказалось в прошлом, а отчасти пытается возродить ее: пусть Джованни чувствует, что ничего не потерял, пусть не испытывает ностальгии, погружаясь в воспоминания.

Только это непросто. Совсем непросто.

Франческа протягивает ему свой бокал. Джованни отпивает глоток и возвращает бокал Франческе, погладив ее по руке.

– Мамма мия, какие нежности, – подкалывает Айяла.

– Да, пожалуйста, посдержаннее, – присоединяется Альфредо, – этим лучше без свидетелей заниматься.

Destiny give me a day

Erogenous zones win again.

Blue sing la lune sing lagoon,

These visions are making me stay[31].

– Кто включил так громко? – спрашивает Джованни, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Да ну тебя! Вечно ты все портишь, – отвечает Айяла.

Он явно вошел в раж. Пританцовывает, покачиваясь, словно тростник высотой метр девяносто. Без него и вечеринка не вечеринка. Может быть, среди всех именно он больше всего напоминает Фальконе о годах, проведенных в Трапани. Франческа, должно быть, уже давно это поняла. Джованни смотрит на нее, и она, скорчив гримаску, поворачивается назад, чтобы убавить звук.

– Нам надо как-то встретиться, – говорит Джованни, глядя на приплясывающего Айялу.

– И как же? У меня тоже эскорт, что же нам делать? – смеется тот.

– Да, но у тебя все же нет его соседей, – говорит Борселлино.

– Соседи есть у нас у всех, только, наверное, не такие смелые.

Фальконе имеет в виду письмо, подписанное его соседкой и опубликованное несколько дней назад в «Джорнале ди Сичилия». В своем обвинительном письме синьора жаловалась: «Каждый день (включая субботу и воскресенье), утром, в полдень и вечером (без ограничений по времени), меня в буквальном смысле мучают постоянные, оглушающие сирены полицейских автомобилей из эскорта разных судей. И я спрашиваю себя: неужели нельзя хоть немного отдохнуть после работы и, по крайней мере, спокойно посмотреть телевизор, учитывая, что вой сирен прекрасно слышен даже с закрытыми окнами? Неужели нельзя поселить всех этих „уважаемых господ“ на виллах на окраине города, чтобы дать покой и безопасность нам, обычным жителям, ведь мы регулярно страдаем из-за терактов, к которым не имеем никакого отношения?»

Теперь, поскольку его присутствие, судя по всему, нежелательно, а возможности переехать на «виллу на окраине города» нет, Фальконе ступает с осторожностью, не включает громкую музыку и приподнимает стулья, чтобы ножки не стукали об пол. Если бы можно было попросить агентов из эскорта убавить громкость сирен, дабы не мешать соседям, которые смотрят фильм или дремлют после обеда, он бы это сделал. Но как их попросишь.

Это все равно что просить не прыгать детей Борселлино, опасаясь, что кто-нибудь на них пожалуется и напишет кляузу в домоуправление. Для жильцов дома эти стуки, эти фривольные, беззаботные звуки – словно удары стилетом. Непристойно развлекаться такому, как он. Бог такое не благословляет. Граждане оплачивают его эскорт, чтобы он