Одиночество смелых - Роберто Савьяно Страница 24

воплощал собой страдание, а не устраивал вечеринки. Если они в прямом смысле должны платить, чтобы он выжил, если само его существование зависит от этой странной акционерной компании, в которой участвует весь народ, то пусть не разочаровывает своих инвесторов. Потому что если он танцует и развлекается, то чьи плечи придавливает груз социальных ожиданий? Кто станет карабкаться в гору с камнем за спиной, если даже тот, кому за это платят, вихляет бедрами и хлещет «маргариту»? Если несчастна та страна, которая нуждается в героях, то страна, что полагается на мучеников, справляется неплохо. В такой стране давно научились спихивать проблемы на специально назначенных людей – и жить с чистой совестью.

И потом, Франческе нравятся дети – даже те, что прыгают словно чертята, – а ему нравится, когда она улыбается.

Она никогда не поднимала этот вопрос. Но однажды Джованни, когда они вечером смотрели телевизор, ни с того ни с сего сказал:

– Сирот не рожают.

– Что? – удивленно спросила она.

– Сирот не рожают, – повторил он, положив голову ей на плечо. – Рожают детей, а не сирот.

Она погладила его, глядя в пустоту. С того вечера они больше о детях не говорили.

Сейчас наконец на балконе остались только они вдвоем – смотрят на темные очертания горы Куччо.

– Нужно туда смотреть, – говорит Франческа, повернувшись к востоку, туда, где море, – а не сюда.

– Можно и сюда. Иногда.

– Иногда.

– Я вам не помешал?

Леонардо Гварнотта одной рукой обнимает обоих – Франческу и Фальконе, другая рука сжимает ножку бокала с красным вином. У него высокий лоб, волосы аккуратно зачесаны назад, он напоминает актера из старого фильма.

– Конечно, помешал.

– Ну, – говорит Гварнотта, облокачиваясь на ограду, – у меня есть уважительная причина. Мне позвонил Рокко, говорит, что мы, похоже, узнали, кто такой Роберто.

– Правда, что ли? – спрашивает Фальконе.

– Yes.

Франческа также меняется в лице. Работая в прокуратуре по делам несовершеннолетних, она тем не менее часто и охотно принимает участие в расследованиях. Хотя бы имена и основные факты знает прекрасно.

Уже некоторое время магистраты задаются вопросом, кто же этот неуловимый Роберто. А точнее, они задаются этим вопросом с того момента, когда нашли в кармане босса Тотуччо Индзерилло, убитого из калашникова перед подъездом дома любовницы, записочку с телефонными номерами. Один из номеров принадлежал инженеру Игнацио Ло Прести. Фальконе добился прослушки его телефонной линии, и таким образом, день за днем, полиция узнавала что-то интересное. Телефон Ло Прести регулярно использует один из «сборщиков налогов из Салеми», братьев Сальво: они с Ло Прести в родстве. Игнацио Сальво часто звонит консультанту по налогам в Милан и просит связать его с неким Роберто. Только неизвестно, кто такой этот Роберто, а эти двое, естественно, проявляют осторожность и его настоящее имя не называют. Но сейчас, похоже, что-то изменилось.

Гварнотта сжимает Фальконе и его супругу в объятиях, словно тренер по регби.

– Наконец-то Роберто подал признаки жизни. Из Бразилии.

– Что?

– Вот именно, из Бразилии. И вы никогда не догадаетесь, кто это.

– И кто это?

Гварнотта тянет время, спокойно попивает вино, молчит.

– Говори давай! Кто это, черт?!

Гварнотта еще пару секунд притворяется немым, но когда видит, что Джованни уже всерьез сердится, то произносит:

– Дон Мазино.

Джованни смотрит на Франческу, не веря своим ушам. Потом поворачивается к коллеге:

– Томмазо Бушетта?

– Он. – Гварнотта улыбается, сияя от радости.

– И он в Бразилии?

13. Словно мозаика

Палермо, 1982 год

– Только мы еще здесь, Рокко. Даже боссы бегут. Даже они уже поняли.

– И что, ты теперь боишься?

– Конечно. А ты что, нет?

– Ясное дело, – отвечает Рокко Кинничи, потирая лицо и глядя на письменный стол. – Ясное дело, – повторяет он. – Но кто не боится? Борселлино? Гварнотта? Ди Лелло? Пеппино Айяла?

– Айяла убьют панелле, а не мафия.

– Да ладно тебе. Двухметровый парень. Может позволить себе есть что хочет.

Рокко встает и подходит к окну. Уже три дня сентябрь. Три дня, которые должны были бы принести прохладу, но только в теории, потому что на практике лето в разгаре. Несмотря на то что уже вечер, мало кто готов бросить вызов жаре. Пара женщин гуляют с колясками, то и дело останавливаясь, чтобы утереть лоб.

– У тебя есть сомнения, Джованни? Ты это мне хочешь сказать? – Рокко Кинничи поворачивается к Фальконе. – Если у тебя есть сомнения, достаточно мне об этом сказать, и я тебя могу даже…

– У меня есть сомнения, Рокко, по любому поводу, буквально по любому. Какой галстук надеть, как приказ написать, даже как мясо солить.

– Поменьше.

– Но по этому вопросу сомнений нет – я ни разу не думал о переводе. Никогда. Клянусь тебе.

– Я тебе верю. Но, знаешь, человеку свойственно сомневаться.

– С этим не поспоришь. Но мне здесь хорошо.

Если уж начистоту, это не совсем так. Фальконе не хорошо здесь. Вовсе нет. Иначе было бы просто. А ему сложно. С первой же минуты утром, когда он открывает глаза, поворачивается к Франческе и спрашивает себя, сможет ли он увидеть ее вечером. Когда выходит из дома и изо всех сил старается улыбнуться Франческе, даже если они только что поссорились – особенно если поссорились, – потому что важно, чтобы последнее воспоминание было хорошим. Когда он садится в машину и водитель поворачивает ключ в замке зажигания – снова и снова эта русская рулетка. Когда входит в суд, склонив голову, чтобы не обращать внимания на перешептывания: «Вот он, Бэтмен!», «Ночной мститель!», «Шериф!»

Неважно, хорошо ему или плохо, он должен делать единственное возможное. Взяв в руки бумаги по процессу Спатолы, он будто слышит щелчок. Щелчок, с которым кусочек мозаики встает в нужное место. Дальнейшее давление, попытки помешать ему, вмешательство прокурора Пиццилло только укрепляют эту мозаику. Больше никто не сможет разделить ее на фрагменты. Нет их больше, этих фрагментов. Они соединились в одну картину. И эта картина не изображает радость, удовлетворенность выполненной работой. Картина, и все тут. Ее эстетика точна, логика сложная и непонятная, но она определенно имеется. Сегодня, в этот момент, в этом месте все точно. Джованни это чувствует, и ему неважно, печально его положение, или рискованно, или полно мрачных предзнаменований. Ничего другого он бы делать не мог.

– Видел, что в конце концов Индзерилло запел?

Кинничи имеет в виду записку, найденную на трупе босса Тотуччо Индзерилло, с номером телефона инженера Ло Прести. Благодаря этой находке Следственный отдел смог установить прослушку на его телефоне и телефоне братьев Сальво.

– Когда стал покойником, конечно.