Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер Страница 9

Пожалуй, самое примечательное в этих фотографиях то, что, несмотря на незнакомую технику, в них проявился особый взгляд Эллы. Здесь есть все, что впоследствии будет характеризовать ее работы, которым пока не достает только цвета.

В последующие годы камера стала важным инструментом в творчестве Габриэле Мюнтер, для которого важна серийность работ, передача одного и того же мотива в различных техниках. Фотографии служили образцами для ее эскизов, а позже для гуашей, цветных литографий или живописи маслом. Скалы в Калльмюнце (1903) или оживленные уличные сцены во время долгих путешествий с Василием Кандинским она запечатлевала сначала в черно-белом варианте на камеру, затем в цветных эскизах и на холсте.

Америка с ее разительными контрастами – между простой жизнью в деревне и многонациональными процветающими городами, между колоссальным ростом, верой в прогресс и бесконечными просторами – стала для Эллы ключевым опытом. Многообразие, с которым она сталкивалась, наблюдая за жизнью американцев, включая ее многочисленных родственников; самостоятельность и уверенность в себе, свойственные местным женщинам, оптимизм и сила воли людей, желавших сделать что-то по собственной инициативе, – все это изменило ее взгляды на мир и на саму себя.

Америка – это прорыв и новые начинания, смелость и перемены. Перед поездкой она была подавлена своими утратами и не знала, что делать со своей жизнью. В Соединенных Штатах она испытала совершенно иные чувства, узнала, что человек способен изменить мир, – то, что трудно представить в пространственных и социальных ограничениях Германии. Она быстро учила английский язык, вела на нем свои записи и даже сочинила песню о Миссисипи под названием «The River and I»[70] с трехголосным припевом, от которой осталась только эта запись: «Когда я наконец переписала ее набело, то случайно порвала чистовую копию вместо черновика, и это показалось мне настолько печальным, что я уничтожила и черновик».

В Америке Элла жила в простых деревянных домах, где в нижних этажах содержали свиней, участвовала в ремонте ветряной мельницы; опрокинулась вместе с конной повозкой, на которой вместо козел установлены стулья, подняла упавший огромный мешок муки, который сама принесла из магазина, находившегося в нескольких часах езды, и мчалась одна на лошади, наслаждаясь свободой и бескрайней природой. Родственники увидели в ней практичность, гордость и жизнерадостность в то время, как Эмми показалась им несколько избалованной и изнеженной[71]. Когда 8 октября 1900 года сестры поднялись на борт пассажирского лайнера «Пенсильвания» в Нью-Йорке, чтобы отправиться обратно в Гамбург, Элла уже приняла решение. Она хотела снова заняться искусством, на этот раз серьезно. И тогда снова в самый подходящий момент по почте пришло известие. Вернувшись в Кобленц, в новую квартиру, куда она переехала вместе с Эмми, Элла 5 апреля 1901 года сделала запись в дневнике: «Уезжаю в Мюнхен!»

Николай Зедделер[72], Дмитрий Кардовский[73] и Василий Кандинский (справа) в художественной школе Антона Ажбе[74]. Около 1897 г.

Сказочный город

Когда, будто вторично рожденный, я приехал из Москвы в Мюнхен, чувствуя вынужденный труд за спиной своей и видя перед лицом своим труд радости, то вскоре уже натолкнулся на ограничение своей свободы, сделавшее меня хоть только временно и с новым обликом, но все же опять-таки рабом[75].

Василий Кандинский

В своих мемуарах Василий Кандинский пишет, что, увидев на улице Мюнхена буланую лошадь, почувствовал себя в этом городе как дома. Она была похожа на раскрашенную игрушечную лошадку, на которую можно было усаживать маленьких жокеев. Мысли о давно минувших детских днях вызвали у него поток образов. Внезапно «ожили немецкие сказки, которые я так часто слышал в детстве. Исчезнувшие теперь высокие острые крыши на Променадеплац и Максимилиансплац, старый Швабинг и совершенно особенный Ау[76], случайно открытый мною, превратили эти сказки в действительность. Синие трамвайные линии тянулись по улицам, как оживший сказочный ветер… желтые почтовые ящики пели на всех углах свою громкую канареечную песню. Я… ощущал себя в городе искусств, что для меня означало в городе сказки»[77].

Именно в этих местах наконец-то станет реальностью то, в чем Кандинский долгое время себе отказывал: «жить безгранично счастливой жизнью художника»[78].

Василий Кандинский родился 4 декабря 1866 года в Москве в обеспеченной семье. Отец, Василий Сильвестрович, был родом из Восточной Сибири и возглавлял чайную торговую компанию. Мать, Лидия, в девичестве Тихеева, происходила из верхушки среднего класса Москвы. Немецкий язык Василий узнал в раннем возрасте благодаря своей бабушке по материнской линии, прибалтийской немке. Именно она познакомила мальчика с немецкими сказками и легендами.

Гостеприимный родительский дом был всегда открыт, в гости к Кандинским любили приходить профессора, журналисты и другие представители интеллигенции. Здесь царила политически либеральная атмосфера, вполне соответствовавшая духу времени. После поражения в Крымской войне император Александр II инициировал обширные реформы, направленные на сокращение отставания своей страны от остальной Европы. Они включали в себя отмену крепостного права, а также изменения в судебной и административной, военной и образовательной системах. Дворяне благодаря этим реформам пользовались привилегиями, экономика городов процветала. Десятки тысяч рабочих устремились из сельской местности в крупные города. Местная буржуазия, в свою очередь, воодушевленная общими новаторскими настроениями, была готова способствовать социальным изменениям в соответствии со своими идеями не только в отношении личных свобод, но и в плане духовно-культурных связей с Западом.

Когда Василию исполнилось три года, родители взяли его в путешествие по Италии. Они посетили Рим, Флоренцию, Венецию. Позже он напишет, что няня задавалась вопросом, зачем нужно предпринимать такое долгое и трудное путешествие только для того, чтобы посмотреть на «разрушенные здания и старые камни, которых и в Москве предостаточно»[79].

Но для родителей, увлеченных искусством и культурой, эти камни были наполнены историей, а кроме того, поездки за границу считались в их кругу хорошим тоном. Во Флоренции и Венеции мальчик получил травмирующий опыт, который сопровождал его во взрослой жизни и нашел отображение в его картинах и рукописях: «И тогда вся Италия окрашивается двумя черными впечатлениями. Я еду с матерью в черной карете через мост… меня везут во Флоренции в детский сад. И опять черное – ступени в черную воду, а на воде страшная черная длинная лодка с черным ящиком посередине, мы садимся ночью в гондолу… и [я] реву изо всех сил»[80].

Мрачная карета, покачивающаяся лодка, темнота ночного неба и глубокая чернота воды объединились для него впоследствии в мрачные