Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер Страница 8

тушью. С этого момента она рисовала в любое время и в любом месте, поначалу тайком от семьи, скрывая свои «малозначительные каракули». Другие дети в школе всегда пытались рассказывать истории с помощью карандашей и коробок с красками. «[Я] всегда рисовала только лица. <…> Я не пыталась изображать события и действия. В людях меня пленял только неизменный внешний вид – рельефная форма, в которой выражается сущность человека»[62].

Восприятие внутренней сути требовало, несмотря на кажущуюся резкость в общении с другими Мюнтер, о которой будут говорить позже и которую она сама неоднократно называла недостатком, высокого уровня эмпатии и способности в считаные мгновения заглянуть в душу другого человека.

Она долгое время не осознавала, что обладает не только этой способностью, но и огромным творческим потенциалом. То, что пришло к ней так легко и естественно в ту пору, когда она была ребенком, было определенно не тем, что она могла вообразить. Брат Аугуст первым указал младшей сестре, заполнявшей поля школьных тетрадей рисунками и делавшей зарисовки, как только перед ней оказывался листок бумаги, что у нее есть особые способности. «Когда Аугуст увидел маленький детский рисунок, который я сделала “в шутку”, [он сказал]: я так не умею!»[63] Но даже после того, как она уже сделала первые шаги в академическом мире, Габриэле Мюнтер все еще говорила о портретах своей работы, что она лишь «скромная дилетантка без творческих амбиций».

В семье и ее окружении не было точек соприкосновения с искусством. В отличие от семей ее соратников более позднего периода, таких как Марианна Веревкина, мать которой писала иконы и чей собственный талант был рано обнаружен и поощрялся с детства. Или Франц Марк, отец которого создавал плафонные росписи и картины для замков короля Людвига Херренкимзее и Линдерхоф. В семье Мюнтер, вероятно, положительно отзывались о том, насколько точно 14-летняя Элла изображала гостей курорта в Бад-Эйнхаузене, но не более того. Ничто не предвещало, что Элла войдет в историю искусства, станет одним из первопроходцев модернизма и многогранной художницей, работающей в новых техниках и стилях. Василий Кандинский позже назовет ее талант скрытой в ней «божественной искрой».

После разочаровывающего опыта в Дюссельдорфе мысль о том, что искусство однажды может стать содержанием ее жизни, казалась слишком смелой. Оглядываясь назад, Элла напишет, что долгое время не осознавала себя и не была уверена в себе[64]. Ситуация изменилась во время путешествия в Новый Свет.

Каждый день Элла отправляла Чарли открытку. Она рассказывала о своей первой неделе в Нью-Йорке, где люди казались муравьями в галереях между домами, о грохоте большого города, об их отеле на берегу реки Гудзон на 3-й улице Гудзон-стрит в Хобокене – здании из красного кирпича с белыми ставнями. С путеводителем Бедекера[65] в руках и советами, полученными от одного знакомого их отца, две сестры погрузились в жизнь Нью-Йорка. Они были очарованы сверкающим миром мегаполиса, ездили на велосипеде по улицам в брюках, и никто не морщил нос при их появлении. Девушки в изумлении застывали перед экспонатами со всего мира в музее Метрополитен, расположенном в Центральном парке. Одиннадцать дней спустя они сели на поезд до Сент-Луиса – отправной точки в освоении новых земель Дикого Запада. Два дня и две ночи они ехали через Пенсильванию, Огайо, Индиану и Иллинойс до Миссури. Больший контраст, чем между плоским ландшафтом и гигантоманией Нью-Йорка невозможно было представить.

Сестры более трех месяцев прожили в семье младшей сестры матери, которая вышла замуж за банкира и владела большим домом. Полный спектр жизни в Америке они увидели, когда в звеняще холодном феврале 1899 года приехали к тете Кэролайн в Мурфилд, штат Арканзас, а в июле отправились дальше в Техас. «Мы замерзли. <…> Вода, молоко, пирог, яйца – здесь все замерзает, it’s horrid. You’ll pity us»[66], – написала она брату 25 февраля из Арканзаса[67].

Семья тети занималась прокатным и лесопильным заводом «Вальцовые мельницы». Здесь была совсем другая жизнь, чем в Сент-Луисе, где имелись всевозможные развлечения – походы в театр и на концерты, поездки в парк аттракционов или поездки на пароходе по Миссисипи. В Мурфилде времена года задавали ритм жизни, а упорный труд определял распорядок дня. Это была хорошая подготовка к Техасу, через который Элла и Эмми направились далеко на запад, к границе с Нью-Мексико, в страну ковбоев.

В Плейнвью они добрались после трехдневного путешествия на крытой повозке по пыльной дороге, вдоль которой стояли склады и простые деревянные хижины, лишенные комфорта и современного оборудования, паслись огромные стада крупного рогатого скота и надо всем этим царил бескрайний простор. «Если лечь на землю, то видно на многие мили. Смотреть, правда, не на что, но если бы что-то было, то можно было бы это увидеть!» – написала она брату в августе 1899 года[68]. Элла скакала верхом по прерии одна, в дамском седле, участвовала в перегоне скота, разбивала палатку у костра и замечала, как вдохновлял ее этот странно пустой и суровый пейзаж. Она вглядывалась внутрь себя и высвобождала новые творческие импульсы.

С самого начала путешествия Элла постоянно рисовала, но теперь бумага и карандаш исчезли из ее сумки, потому что она получила в подарок новый инструмент для того, чтобы запечатлевать мир – фотоаппарат Kodak Bull's Eye № 2. Квадратную камеру с деревянным корпусом и выдвижной кассетой для рулонной пленки нужно было держать на уровне груди, чтобы смотреть в видоискатель сверху. Она сделала около четырех сотен фотографий, большую часть – во время обратного, занявшего семь месяцев путешествия в Нью-Йорк с повторными остановками у родственников.

На половине снимков изображены люди в повседневных ситуациях: работающие в поле, на ярмарке, на пикнике в лучших воскресных нарядах. В этих мимолетных кадрах даже портреты не кажутся постановочными. То, что эти люди открыто и без стеснения смотрят в камеру, – безусловно заслуга фотографа. Неважно, карандашом ли, кистью или фотокамерой, «ни один настоящий портрет невозможен без уважения к людям. Чтобы отдать должное человеку, необходимы участие и понимание. Шанс на успех есть только у тех, кто привносит немного доброты и тепла и скромно погружается в других. А если все это не помогает, всегда остается чувство юмора»[69].

На других фотографиях запечатлены бесплодные пейзажи, огромные железные мосты, поезда и пароходы, тянущие за собой темные клубы дыма, телеграфные столбы, возвышающиеся между домами – символы современности, неумолимо проникавшие даже в самые дальние уголки, – а между ними покосившиеся деревянные хижины «простых»