Александр Вампилов: Иркутская история - Алексей Валерьевич Коровашко Страница 8

рассуждений, казалось бы, абсолютно прочен (дополнительную весомость им прибавляет и то, что они, как указывает Пятигорский, воспроизводят мысль Сергея Аверинцева). Чтобы убедиться в их эвристической ценности, достаточно вспомнить тех писателей, которые создавали классические тексты на неродном языке (Джозефа Конрада, Эжена Ионеско, Эмиля Чорана, Владимира Набокова и многих других). Но проблема в том, что рассуждения Пятигорского грешат не логическими, а фактическими ошибками. Во-первых, Вампилов учился не в сибирской бурятской, а в сибирской русской школе (Кутулик, напомним, – русское село). Во-вторых, если соблюдать максимальную фактографическую точность (а для профессионального философа это просто необходимо), кутуликская средняя школа была даже не русской, а советской (какое-либо разделение учащихся по так называемому пятому пункту в ней отсутствовало). И, в-третьих, родным языком для Вампилова был русский: ни на каком другом в его семье никогда не общались. Поэтому миф о бурятском мальчике, повстречавшем в аларских степях неопознанный лингвистический объект, следует безоговорочно списать в утиль.

«Вампилов – очень русский драматург», – справедливо считает писатель Юрий Поляков. Показательно, что и сам Вампилов отсекал все попытки протолкнуть его пьесы по «национальной квоте». Актёр, режиссёр Олег Ефремов: «Неловко вспоминать, как я предлагал Саше Вампилову для более быстрого прохождения „Утиной охоты“ провести её по разряду „пьес национальных авторов“. Он немедленно отказался и, наверное, был уязвлён. Он считал себя русским писателем, был кровно связан с русской литературой, и любая снисходительность ему была не нужна». Журналист Владимир Ивашковский, выпускник ИГУ 1967 года, приводит такие слова Вампилова, сказанные по тому же «ефремовскому» поводу: «Я что, должен свою пьесу переводить с русского на бурятский?» В этом, разумеется, не стоит искать отступничество, отречение от бурятских корней. Дело в другом. Вампилов понимал: он – драматург не локальный, не бурятский, не иркутский и не сибирский, а русский в самом широком смысле слова, хотя, конечно, укоренённый в совершенно конкретном – восточносибирском контексте.

…Центральный дом литераторов… Я – мальчишка, провинциал, да ещё забился в угол… Еврей-редактор: «Вы пишете на русском языке?» – «А вы?» Он думал, я из Якутии.

Вампилов с самого начала знал себе цену. Окружающие, как это обычно бывает, узнали её с некоторым запозданием.

Саня. Юность

Александры делятся на Саш, Шуриков… Вампилова друзья называли Саня. Почему? Да кто его знает. «Исторически сложилось». А до привычности обращения по имени и отчеству Вампилов просто не дожил.

Друг Вампилова, сибирский прозаик Геннадий Николаев: «…Просторечное „Саня“ может показаться фамильярным, однако холодноватое „Саша“ или совсем уж холодное „Александр“ как-то не шло ему». Валентин Распутин: «Саня – это значит очень близкий, родной, но нерафинированный, неприглаженный, порой неожиданный в делах и чувствах своих человек».

Воспитывали Александра и мама, и бабушка Александра Африкановна (по словам мамы, Саня «буквально вырос у неё на руках»). Рисовал, играл в футбол, причём был капитаном школьной команды, ходил на лыжах, ловил рыбу… Естественно, с детства много читал – от Пушкина до Гайдара. В школе был драмкружок, Александр с удовольствием участвовал в театральных постановках – по пушкинским «Цыганам», по фадеевской «Молодой гвардии», где он играл Сергея Тюленина. Жизнь в захолустном послевоенном сибирском райцентре была, по нашим сегодняшним представлениям, очень бедной – и в то же время удивительно богатой, насыщенной, осмысленной. Есть какая-то тайна в советском времени, его бедах и победах, нищете и блеске, которую нам сегодняшним – пресыщенным и избалованным – непросто открыть и понять.

В 1947 году за отличную учёбу и примерное поведение Вампилова премировали «художественной книгой» (какой именно – неведомо), двумя карандашами, тремя тетрадями и пятью перьями.

Вампилов с детства любил классическую музыку, первые пластинки ему подарил дядя – Иннокентий Прокопьевич. Самостоятельно освоил гитару – ту самую, семиструнную, доставшуюся от прадеда. Тогда семиструнка была в почёте; это сейчас едва ли не последними могиканами семиструнного строя («русского», или «цыганского») остались барды Сергей Никитин и Александр Розенбаум.

Воспитанный в атеистическом государстве, Вампилов не демонстрировал в быту каких-то внешних признаков религиозности. Но то, что по отцовской линии дед и прадед Вампилова были буддийскими ламами, а дед по линии матери – православным священником, не могло, по всей видимости, не сказаться на его духовных запросах и интересах.

Бог – это бесконечность. Люди, напуганные бесконечностью, выдумали бога.

Так, весной 1962 года, в Киеве, он запишет:

«Храм. Пасха. Я иду по бульвару, солнце встаёт за моей спиной (изумруд росы на акациях), я иду, как воскресший Иисус Христос. Впереди меня скачет бронзовый Щорс. На бульваре против храма старушки лупят крашеные яйца.

– Христос воскрес, – говорю им я.

– Воистину воскрес, – рапортуют старушки».

Прослушав «мессу „Евангелие от Матфея“»[11] Баха, Вампилов заносит в записную книжку свои впечатления, в которых излагает личный взгляд на диалектику веры и неверия: «Не воспоминание, но то, о чём можно только мечтать, чего можно только желать, но чего не бывает и не может быть на самом деле».

В записи, датированной самым началом 1969 года, Вампилов как будто бы признаёт полную зависимость своей дальнейшей жизни от верховного распорядителя человеческих судеб: «Ничего не осуществлено, всё неясно, всё так легкомысленно, безразлично и, кажется, дёшево. На улице мокро и туманно. Если позволит господь, в этом году мне будет 32 года» (господь позволил).

Из письма Вампилова редактору издательства «Искусство» Иллирии Граковой, отправленного в конце мая 1969 года, следует, что Вампилов искал знакомства и общения с архиепископом Иркутским и Читинским Вениамином (в миру Сергей Васильевич Новицкий): «Да, ребята были у владыки недавно, он, рассказывают, устроил им чай и вообще подружились. Скоро снова к нему собираемся».

Герой литературного произведения и его создатель – не одно и то же, но какую-то часть собственных мыслей, чувств и убеждений автор своим персонажам всё-таки, безусловно, передаёт.

Неслучайно, например, даже Зилов, признававшийся жене, что бывал в церкви только раз, да и то «по пьянке», с приятелями, использует именно образ храма, пытаясь описать ей же, что такое утиная охота. «А когда поднимается солнце? О! Это как в церкви и даже почище, чем в церкви…» – восклицает он (пусть церковь для Зилова и не является главным воплощением красоты и всего самого возвышенного, но это то, что в его глазах с этими категориями безоговорочно соседствует).

Геннадий Николаев говорил, что Вампилов не верил в бога, однако так передавал темы их разговора в штормовую байкальскую ночь: «Звёзды, коллапс, Достоевский, бог».

Герой последней пьесы Вампилова «Прошлым летом в Чулимске» с говорящей – языческой – фамилией Шаманов обронит такую фразу: «А бог всё-таки