Дальневосточный заговор - А. Светланин Страница 7

Стороннему наблюдателю, вероятно, и в голову не могло придти при виде стопроцентного единогласия XVII-гo съезда, бесконечных манифестаций единения партии с вождем, что новая оппозиция существует уже несколько лет, с самого возвышения над страной нового диктатора, и что это самая многочисленная оппозиция из когда-либо бывших в большевистской партии: на XVII-oм съезде, съезде «единодушия», она была представлена, может быть, полутора тысячами делегатов из общего числа 1961 делегат. По своему составу это был съезд оппозиции. Оппозиции в маске... Съезд, по словечку, пущенному Сталиным несколько позднее, когда он кое о чем догадался, двурушников.

Конечно, эти тайные оппозиционеры были оппозиционерами только по настроению; оппозиционеры, не знающие, как же и на каких путях надо действовать; каждый из них был оппозиционером, так сказать, в одиночку, про себя... Но, по многим данным, именно в дни XVII-го съезда были положены основы организованной тайной оппозиции, были положены основы подпольного Центра, поставившего своей целью насильственное низвержение власти сталинского Кремля. Может быть, это было в тот день, когда один из организаторов подполья, маршал М. Тухачевский, в качестве руководителя вооружений Красной армии, произнес на съезде свою блестящую, по тогдашней оценке сталинской прессы, речь, в награду за которую Сталин возвысил Тухачевского до невозможного: Тухачевский, как тип, большевиком никогда не бывший, был введен в большевистский синедрион - в члены Центрального Комитета.

Но, как утверждают те же источники, еще за два года до этого, когда Тухачевский с должности командующего военным округом был назначен в центр, в заместители наркома обороны, и стал ежедневно видеться «по делам службы» с другим зам. наркома Гамарником, уже образовалась двухчленная ячейка, поставившая себе целью создание заговорщицкой организации, обсуждавшая пути переворота и принимавшая меры в направлении подготовки некоторых условий (в области дислокации войск Красной армии и др.), которые благоприятствовали бы будущему перевороту.

Полный персональный состав Центра неизвестен и до сих пор и, вероятно, долго не будет известен, пока в руки Освободительных Сил не поступят архивы Кремля и Лубянки. Может быть, и никогда не будет известен, так как Сталин, готовясь стать «загадкой веков», документы либо уничтожает, либо фальсифицирует... По ряду данных, не вызывает, однако, сомнения тот факт, что наряду с военными, которые по самому характеру замышленного переворота были на «первых ролях» в организации, в Центр входили также и штатские, в том числе и очень высокопоставленные лица.

Мне уже приходилось раньше говорить в печати, что Кремль совершенно умышленно выделил группу военных и предал гласности факт осуждения ее, в то время, как другие участники заговора - партийные деятели - были уничтожены тайно. Кремлю было выгодно представить заговор как бунт чуждых или случайных для партии: людей, «военспецов», политических «нулей» и профанов, главой и подстрекателем которых был «переметная сума», дворянин и царский офицер Тухачевский.

ИДЕЯ «А»

Идеей «А» подполья Тухачевского был переворот в Кремле: физическое устранение правящей верхушки и захват в свои руки власти в столице. (На плане и технической стороне столичного переворота я здесь не останавливаюсь).

Организация Тухачевского, однако, никогда не считала, что подобным голым путчем в столице может быть решена вся задача переворота.

Нужно было еще, одновременно с акцией в Кремле, ввести в действие не менее трудную часть плана: меры по овладению правительственной машиной на местах, что, по концепции подполья только и спасало бы переворот от подавления и разгрома его этой же самой правительственной машиной. Или мы возьмем в свои руки аппарат правительственной власти и направим его в русло переворота или он, по приданной ему его хозяевами страшной инерции и по свойственной ему машинальности, окажет нам сопротивление и раздавит нас - такова была концепция подполья.

Организация Тухачевского, рисуя себе картину начавшегося переворота, представляла, что за окраинами мятежной Москвы будет лежать страна, все еще полностью находящаяся под властью держащей ее мертвой хваткой, крепко свинченной, никак пока не тронутой развалом, автоматизированной правительственной машины. Гигантский аппарат этой машины в известном смысле действующий по внутренней своей логике, от взрыва в Кремле, конечно, не разбежится в панике, а еще сильнее вцепится в свое кормило и, замерши в этом положении, будет ожидать развития событий, готовый всей своей машинной силой защищать себя от поползновений расправы над ним, от кого бы эти поползновения ни исходили...

Невозможно - предполагали подпольщики - рассчитывать, что от одного только глухого известия, что в Москве - какой-то переворот «большевиков против большевиков», задавленное и обезволенное в течение многих лет террором и страхом население стихийно подымется в «колья» и пойдет громить советскую охранку, государственные и партийные учреждения.

- Мы должны представлять себе нечто противоположное, - говорил один участник организации, - что население, которое годами привыкло денно и нощно чувствовать на себе тяжелую руку именно местного аппарата власти, и в котором чрезвычайно укоренилось фаталистическое представление о государственной машине большевиков, как о некоем самовращающемся «колдовском маховике», - это население, при известии о перевороте наглухо закроется в себе и будет выжидать. Народ будет оглядываться не на далекую Москву, где произошло что-то, еще очень неясное, а на близкий к нему милицейский пост, на местный райком, исполком и отдел НКВД. Можно не считать пародоксальным предвидение, что первым движением психологически обезоруженного режимом народа, при известии о перевороте, будет неверие, недоверие и страх перед теми последствиями, которые обрушатся на него, народ, в результате поражения переворота. Мы должны даже считаться с возможностью каких-то явлений «сопротивления» перевороту со стороны самого народа, именно из-за страха перед неминуемой неудачей переворота и последующей неизбежной жестокой местью правительства всему живому...

Безотносительно к тому, насколько эта точка зрения на «пассивный» в перевороте народ была основательна, следует заметить, что она, эта точка зрения, вполне вытекает из общего духа заговорщицкой идеи. По этому общему духу заговорщической идеи, развязывание народной стихии и не признавалось желательным. В намеренно, планомерно и искусственно созданных сталинизмом условиях чрезвычайной запутанности понятий и человеческих отношений, в атмосфере, порожденной сталинской несвободой для всех, вызванная из своих берегов народная стихия неизбежно - представлялось тухачевцам - плодила бы анархию, хаос, кровопролитие и смуту и вылилась бы в затяжную, бессмысленную, кровавую и трагическую брань всех против всех...

Но тухачевцы не хотели ни хаоса, ни анархии, ни кровопролития, ни смуты. Не желали они и того, чтобы в этом хаосе власть удержали в своих руках